Alec Drake – Общак: Деньги пахана (страница 4)

— Ага.

— Ты понимаешь, что Седой — это уровень выше нас? — Косой повернулся, и на его лице читалось что-то среднее между страхом и восхищением. — Он в авторитетах. Он может нас закопать просто за то, что мы подошли близко.

— Значит, будем подходить издалека, — Иван накинул пиджак. — Додик, молчи. Забудь, что мы были. Если спросят, ты никого не видел.

— А если спросят с пристрастием?

— Тогда говори правду, — Иван усмехнулся. — Но не всю.

Они вышли из подъезда уже в сумерках. Город зажигал фонари — тусклые, желтые, некоторые не горели вовсе. Типичный вечер девяностых: где-то стреляли, где-то считали бабки, где-то уже копали яму.

— Панин, — Косой остановился, схватил его за рукав. — А если правда Седой? Что тогда?

— Тогда он умрет.

— Ты серьезно? Седого нельзя трогать. Он зверь. Он из тех, кто своих в бетон заливает, если что не так.

— Я тоже не балерина, — Иван выдернул руку. — Послушай, Косой. У меня три дня. Если я не найду того, кто взял общак, — меня зароют. Если я найду, но не смогу доказать, — меня зароют. Если я трону не того, — меня зароют. Единственный шанс выжить — это докопаться до правды и привести Жоре реального вора, с поличным. И мне плевать, Седой это или сам Жора.

— Ты охренел, — выдохнул Косой. — Са-а-авсем охренел.

— Возможно, — Иван посмотрел на него, и в его взгляде не было ни капли сомнения. — Но я сказал «нет» пахану. И я еще жив. Значит, кто-то наверху решил, что мне есть чем заняться. Поэтому не ной. Пошли.

Они пошли в сторону главной улицы, где можно было поймать частника. Где-то далеко, за домами, завыла милицейская сирена — то ли кого-то ловили, то ли кого-то уже хоронили. В этом городе эти два действия часто были неразличимы.

Иван сунул руки в карманы и нащупал там патрон, подаренный Жорой. Металл нагрелся от тела и почти не ощущался. Но Иван знал, что он там. Напоминание. Срок.

Осталось два дня и двадцать два часа.

А впереди — человек, который сказал «да» на вопрос о краже. И этот человек ждал их где-то впереди, в клубах дешевого табачного дыма и запахе чужой крови.

Глава 3. Свои против своих

Частник оказался мужиком лет пятидесяти с лицом, изъеденным хроническим недосыпом и дешевым портвейном. «Москвич» синего цвета, с проржавевшими порогами и запахом бензина в салоне, трясся на каждой кочке, как в лихорадке. Иван сел на заднее сиденье, Косой — рядом с водителем. За окнами проплывали спальные районы, сменяясь промзоной, за которой начинались гаражи, частный сектор и, наконец, окраина, где держал свою «контору» Седой.

— Ты уверен? — в который раз спросил Косой, когда «Москвич» свернул на грунтовку. — Может, сначала сходим на разведку?

— Мы не на войне, — ответил Иван, хотя оба понимали, что это неправда. Они были на войне. Просто пока никто не объявил перемирие.

Седой занимал бывшее здание детского сада на окраине. Детсад закрыли ещё при Горбачеве, потом там был склад, потом — ничего, а в девяносто третьем Седой поставил там охрану и сделал своей базой. Место было удобным: с одной стороны — лес, с другой — пустырь, с третьей — железнодорожная ветка, по которой ходили товарняки. Подъехать незаметно — невозможно. Уйти незамеченным — тоже.

«Москвич» остановился в ста метрах от ворот. Частник выключил двигатель, покосился на Косого, потом на Ивана.

— Дальше пешком, мужики. Не хочу, чтобы меня здесь видели.

— Трусишь? — спросил Косой.

— Умный, — ответил частник. — В нашем деле умные долго живут.

Иван расплатился, не торгуясь. Редкость. Обычно он любил поторговаться, даже если сумма была смешной. Привычка с голодных девяностых первого призыва, когда рубль на рубль решал — быть ужину или пустым щам. Сейчас было не до привычек.

Они вышли из машины, и «Москвич» сразу же развернулся, взвизгнув покрышками по гравию, и укатил обратно в город, оставив их в облаке пыли и выхлопных газов.

— Ну, погнали, — сказал Косой и полез в карман за пистолетом.

— Убери, — приказал Иван. — Если Седой увидит ствол, у нас даже разговора не получится.

— А если он сам начнет?

— Значит, будем умирать безоружными. Честнее.

Косой скривился, но пистолет оставил в кармане куртки. Иван заметил, как его пальцы нервно поглаживают рукоятку через ткань. Плохой признак. Косой боялся. А боящийся человек — это непредсказуемый заряд, который может рвануть в любую минуту.

— Держи себя в руках, — добавил Иван тихо. — Мы пришли поговорить. Свой к своему. Понял?

— Свои своих не топят, — усмехнулся Косой. — Слышал такую сказку?

— Слышал. Потом расскажу, чем она кончается.

Они подошли к воротам. Иван постучал — три удара, пауза, два. Секретного кода не существовало, но любой, кто подходил к этой калитке, должен был показать, что он свой. Стук был частью ритуала. Частью правил, которые придумали не они, но по которым им теперь предстояло жить.

За калиткой послышались шаги. Тяжелые, неторопливые. Лязгнул засов, и дверь открылась ровно настолько, чтобы в щель просунулось лицо человека с заплывшими глазами и бычьей шеей.

— Чего надо? — спросило лицо голосом, похожим на рык стартера заглохшего грузовика.

— К Седому, — Иван посмотрел прямо в глаза охраннику. — По делу. От Жоры.

Имя пахана подействовало как пароль. Лицо исчезло, засов лязгнул снова, и калитка открылась шире. Охранник — здоровенный детина по кличке Кувалда — посторонился, пропуская их внутрь. В его руке висела монтировка, но Иван заметил, что за поясом у него торчит рукоятка ТТ. Монтировка была для вида. Для тех, кто не понимает по-другому.

Внутри бывшего детсада пахло сыростью и махоркой. Стены, когда-то расписанные веселыми зверями, теперь были выкрашены в безликий серый. Вместо столов и стульчиков — ящики из-под патронов, вместо игрушек — запасные глушители и коробки с патронами. Игровая комната превратилась в оперативный штаб. В спальнях теперь хранили оружие и трупы. В прямом смысле — трупы. У Седого была привычка оставлять особо строптивых «на постой» в старом подвале, пока не решится их судьба.

— Ждите здесь, — Кувалда указал монтировкой на скамейку у стены. — Седой занят.

Иван присел. Косой остался стоять, прислонившись к стене, и принялся крутить головой, высматривая запасные выходы, наблюдательные точки и возможные пути отхода. Хорошая привычка. Но в данном случае бесполезная. Если Седой захочет их убрать, они не уйдут. Ни через запасной выход, ни через крышу, ни даже через подвал, где покойники лежали штабелями, как поленница.

Ждали они долго. Минут двадцать. Может, полчаса. Иван не смотрел на часы — не хотел показывать нетерпение. В их мире нетерпение приравнивалось к слабости. А слабых здесь не любили. Слабых здесь убивали. Иногда долго, иногда быстро — но всегда с выгодой для себя.

Наконец дверь из бывшей музыкальной комнаты открылась, и вышел Седой.

Витёк по кличке Седой не был седым. Ему только что стукнуло сорок, и он выглядел на все пятьдесят: обветренное лицо, глубокие морщины у рта, мешки под глазами, которые не скрывал даже вечный полумрак детсадовских помещений. Седой был одет в камуфляжные штаны, черную футболку и кожаный жилет без рукавов, под которым угадывались мышцы, накачанные еще на зоне, когда каждый день был днем борьбы за выживание.

Седой был правой рукой Жоры. Он знал всё. Он видел всё. И он умел молчать так, что даже пахан иногда не мог понять, что у того на уме.

— Панин, — сказал Седой, разглядывая Ивана, как чужой ботинок, который случайно занесло в дом. — Косой. Какими судьбами? Жора послал?

— Жора поручил найти общак, — ответил Иван. — Я ищу.

— И нашел? — Седой скривил рот в подобии улыбки. — Прямо здесь, у меня? Ты думаешь, я общак спиздил, Панин?

— Я ничего не думаю, — Иван встал, не дожидаясь приглашения. — Я ищу факты. И факты говорят, что ты знал о месте хранения.

— Откуда такие факты?

— Додик сказал.

— Додик — ссыкло и паникер, — Седой сплюнул себе под ноги. — Додик свою бабку родную заложит, если прижать как следует.

— А ты? — Иван шагнул вперед. — Ты заложишь? Если прижать?

Повисла тишина. Косой за спиной Ивана замер, даже дышать перестал. Кувалда, стоявший у двери, медленно перехватил монтировку поудобнее. В наступившей тишине стало слышно, как где-то за стеной капает вода из прорванной трубы.

Седой смотрел на Ивана долго. Очень долго. С таким взглядом смотрят только те, кто уже прикинул в уме: сколько костей в твоем теле, и насколько глубокую яму нужно копать.

— Ты смелый, Панин, — наконец сказал Седой. — Или дурак. Я еще не понял.

— Смелость и дурость — это часто одно и то же, просто с разных ракурсов.

— Философ, бля, — Седой махнул рукой. — Иди ты на хрен со своей философией. Не брал я общак. Мне хватает того, что Жора дает. У меня пайка, у меня бригада, у меня капуста капает каждый месяц. Зачем мне рисковать? Чтоб сбежать на хер в Турцию и там пить коктейли с ананасами?

— А Петровский?

Лицо Седого не изменилось. Ни мускул не дрогнул. Но Иван уловил — едва заметно, на грани — как сузились зрачки старого вора.

— Что Петровский?

— Он мертв.

— Слышал. Жалко пацана. Неплохой был коммерс.