Alec Drake – Общак: Деньги пахана (страница 5)

— Он имел доступ к общаку. Он знал код, знал место. И ты об этом знал. Ты сам сказал Додику, что Женя приедет за ключом.

Седой медленно кивнул. Жест был настолько спокойным, что выглядел почти угрожающе.

— Допустим, знал. Допустим, я в курсе был. И что? С чего ты взял, что это я его навел на общак?

— Я ничего не взял. Я пришел спросить.

— Спросил? — Седой вдруг рассмеялся. Громко, неестественно, зло. — Ты пришел не спрашивать, Панин. Ты пришел обвинять. Ты пришел, чтобы поставить себя выше меня. Чтобы показать Жоре, что ты работаешь. А на кого работаешь — тебе похуй. Хоть на меня, хоть на мусоров, хоть на самого сатану.

— Я работаю на себя, — сказал Иван тихо. — И сейчас моя жизнь висит на волоске. Я хочу понять, кто этот волосок перерезал.

Седой шагнул вперед. Теперь они стояли друг от друга на расстоянии удара. Иван чувствовал запах перегара, исходивший от Седого, и приторный аромат дешевого одеколона, которым тот пытался его забить.

— Слушай меня, боксер, — прошептал Седой. — Я здесь старший. Не ты. Не Косой. Я. И если я скажу, что не брал общак — значит, не брал. Ты понял?

— Понял, — ответил Иван. — Ты не брал. Кто тогда?

— Понятия не имею.

— Кто мог знать про Петровского?

— Все, — Седой отступил на шаг, достал пачку «Винстона», прикурил. — Додик трепаться любит. Трепло еще то. Мог кому-то сказать, мог с кем-то поделиться. А мог и сам сдать. Додик жадный, хоть и трусливый. Для него два миллиона — это вечность жить безбедно.

— Додик не вор, — возразил Косой, который до этого молчал. — Додик ссыкло.

— Ссыкло, но жадное, — Седой выпустил дым в потолок. — Ладно, слушайте сюда. Я скажу вам, что я думаю. А вы делайте выводы.

Он прошел к столу, сел на табурет. Жестом пригласил сесть и остальных. Иван сел напротив. Косой остался стоять у двери, но немного расслабился — понял, что ближайшие минуты стрельбы не будет.

— Общак пропал неделю назад, — начал Седой. — Жора узнал об этом через три дня. Не сразу. Почему? Потому что Додик боялся сказать. Додик думал, что его убьют первым. А потом понял, что, если не сказать, убьют со стопроцентной вероятностью. И сказал.

— Кто в курсе, кроме нас троих и Жоры?

— Менты, — Седой загнул палец. — Точно в курсе. Потому что без ментов такое не воруют. Слишком крупная сумма. Слишком серьёзная охрана. Либо свои, либо мусора, либо и те и другие вместе.

— Свои — это кто?

— Свои — это те, кто знал про Петровского, — Седой уставился на Ивана в упор. — Ты, я, Додик, Косой, пара бойцов из личной охраны Жоры. И ещё одна баба.

— Какая баба?

— Любка. Воровка. Старая знакомая Жоры. Она в городе засветилась две недели назад. Говорят, приехала из столицы, ищет, куда бы деньги пристроить. Возможно, уже нашла.

Иван нахмурился. Любку он знал шапочно — черноволосая баба с холодными глазами и длинными ногтями, которые красила в красный цвет, будто предупреждение. Любка была из тех женщин, что появлялись ниоткуда, делали дела и исчезали. В ее мире не было друзей. Были только партнеры и жертвы.

— Где ее найти?

— Где-где... — Седой усмехнулся. — В том-то и дело, что нигде. Исчезла, как только общак пропал.

Иван встал. Разговор шел по кругу. Подозреваемых много, улик — ноль. Седой, похоже, решил отвести подозрения от себя, направив их на других. Любка, Додик, милиция — кто угодно, только не он.

— Спасибо, Витёк, — сказал Иван. — Я учту.

— Учти, — Седой даже не поднялся. — И еще учти: если я узнаю, что ты меня подставляешь, я тебя не убью. Я сделаю так, что ты сам себя убьешь. От тоски, от безнадеги, от страха. Я знаю методы, Панин. Я старый. Я много чего видел.

— Не сомневаюсь.

Иван повернулся и пошел к выходу. Косой двинулся за ним, даже не попрощавшись. Кувалда у калитки открыл дверь и смотрел на них с каменным выражением лица.

Они вышли на улицу. Ночь уже окончательно вступила в свои права. Небо было черным, без звезд, будто кто-то затянул его плотной тканью, за которой ничего не было.

— Ну что? — спросил Косой, когда они отошли на безопасное расстояние. — Что думаешь?

— Думаю, что Седой врет, — сказал Иван.

— О чем?

— Обо всем. Он что-то знает, но не говорит.

— Может, его крышуют?

— Крышуют? — Иван остановился, повернулся к Косому. — Кто может крышевать Седого? Жора его крышует. Если Седой предал Жору, он труп. А он жив. Значит, либо не предавал, либо за ним стоит кто-то круче, чем Жора.

— Кто круче?

— Не знаю. Но узнаю.

Они пошли дальше по грунтовой дороге в сторону города. Где-то за лесом слышался шум трассы — единственное напоминание о том, что существует жизнь, не связанная с детсадовскими стенами, где пахло сыростью и смертью.

— И что теперь? — спросил Косой через минуту.

— Теперь найдем Любку.

— Ее найти — иголку в стоге сена.

— Значит, будем жечь сено, пока иголка не останется одна, — Иван закурил, на ходу прикрывая спичку от ветра. — У нас мало времени. А они ведь знают, что мы ищем. И знают, что найти нас — их задача. Мы — свои против своих. И в этой войне, Косой, победит не тот, кто сильнее, а тот, кто первым выстрелит.

— Ты думаешь, они стрелять начнут?

— Уже начали, — Иван кивнул куда-то в темноту. — Просто мы еще не слышали выстрелов.

В этот момент где-то далеко, в стороне города, грохнуло. Один раз. Коротко, сухо — не раскат грома, не хлопок выхлопной трубы. Выстрел. Иван и Косой замерли, прислушиваясь.

— В кого-то стреляют, — сказал Косой.

— Или уже застрелили, — ответил Иван и двинулся дальше, не оборачиваясь.

Время шло. Счетчик внутри его головы отсчитывал секунды. Осталось два дня, семнадцать часов и двенадцать минут. Где-то в этих цифрах пряталась его жизнь. И жизнь Косого. И жизнь еще десятка людей, которые даже не подозревали, что стали пешками в чужой игре.

Игра называлась «общак». Правил в ней не было. Только ставки — жизнь или смерть. И выбор — свой или чужой.

Иван выбрал своих.

Но он пока не знал, кто из них на самом деле свой.

Глава 4. Мусора на хвосте

Ночной город встретил их запахом жженой резины и мокрого асфальта. Недавно прошел дождь — короткий, злой, какой бывает только в начале осени, когда лето еще цепляется за землю, но небо уже сдалось зиме. Лужи отражали желтый свет редких фонарей, и в этих отражениях Иван видел чужую, спокойную жизнь, в которой не было места ни общаку, ни пахану, ни трем дням на поиски правды.

Они с Косым поймали частника на выезде с грунтовки. На этот раз это был «Запорожец» горчичного цвета с водителем-таджиком, который не говорил по-русски, но отлично понимал жесты и деньги. Иван сунул ему сотню — не глядя, не торгуясь — и назвал адрес: улица Комарова, дом семь, общежитие. Там, по слухам, последний раз видели Любку.

«Запорожец» чихал и дымил, но ехал. Город за окном менялся: спальные районы сменялись хрущевками, хрущевки — бараками, бараки — промзоной, и снова спальные районы. Город-спутник, город-призрак, который жил своей размеренной жизнью несмотря на то, что каждый третий его житель так или иначе был связан с криминалом. Или с милицией. Или с тем и другим одновременно.

— Панин, — Косой тронул его за плечо, — а ты уверен, что это хорошая идея? Шариться по ночному городу, когда нас обоих ищут?

— Кто нас ищет?

— Все, — Косой оглянулся назад, будто ожидал увидеть хвост. — Жора ищет того, кто спер общак. Седой ищет того, кто мог бы его подставить. Додик ищет, куда бы спрятаться. А мусора... мусора ищут, на ком бы заработать. Мы с тобой сейчас — идеальная мишень.

— Поэтому мы и движемся, — ответил Иван. — Статичная мишень — мертвая мишень.

Общежитие на улице Комарова было пятиэтажным кирпичным зданием, похожим на больничный корпус. В темноте оно казалось вымершим — ни света в окнах, ни звуков, только ветер гулял по облупленным стенам и гонял по асфальту сухие листья. Иван попросил водителя подождать, сунул ему еще полтинник и вышел из машины.

— Ты идешь? — спросил он у Косого.

— Думаешь, она там?

— Узнаем.