Alec Drake – Этап: живыми доедут не все (страница 4)

Автозак дёрнулся. Кто-то ударился головой о железо, выругался. Гребнев заскулил — тонко, по-детски. А Шатун вдруг запел:

— «Владимирский централ, ветер северный…»

— Заткни пасть, — рявкнул Кинжал, и песня оборвалась.

В наступившей тишине слышно было только, как гудят покрышки по утреннему снегу и как старик шепчет «Отче наш». Артём закрыл глаза и попытался представить, что будет через час, через два, через пять. Не получилось.

Потому что будущего не было.

Была только дорога.

И двадцать судеб, которые очень скоро начнут отваливаться одна за другой, как гнилые зубы.

Артём открыл глаза и вдруг поймал взгляд того, чёрного. Тот смотрел на него — не отрываясь, не моргая. И на его губах за змеилась странная, полумёртвая улыбка.

Она не предвещала ничего хорошего.

Автозак выехал за ворота СИЗО, и последний огонёк города погас где-то позади. Впереди была только тайга. И снег.

И лица.

Двадцать лиц, двадцать кличек, двадцать судеб.

Некоторые из них Артём запомнит навсегда. Других — забудет через минуту после того, как они перестанут дышать.

Автозак набирал скорость, увозя их в никуда. И никто из них ещё не знал — кто следующий.

Но это знал тот, чёрный.

Он знал всё.

И молчал.

Глава 4. Человек с татуировкой на груди

Его звали Дрозд. В миру — Виктор Сергеевич Дроздов, пятьдесят три года, уроженец города Тайшета, восемь ходок, двадцать два трупа по оперативным сводкам и восемь — по официальному приговору. Но цифры врали. Всегда врали.

Артём смотрел на него и не мог отвести взгляд.

Дрозд сидел напротив, в дальнем углу автозака, и не двигался. Даже когда машину трясло на ухабах, он оставался неподвижным, как камень, вросший в землю. Тело его жило своей жизнью — мышцы перекатывались под робой, руки лежали на коленях, пальцы сплелись в замок. Но лицо… лицо было мёртвым.

Точнее — лицо было маской.

Высокий лоб, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, сжатые в нитку. Кожа серая, как у покойника, хотя Дрозд был жив — и даже здоров, насколько мог быть здоров человек, проведший за решёткой половину жизни. На правой щеке — шрам, старый, заросший, похожий на трещину на асфальте. Шея короткая, бычья, но не жирная — тренированная.

И татуировка.

Артём уже видел её мельком, на пересылке, но теперь, в тесноте автозака, рассмотрел во всех деталях. Два глаза. Выколотые. На груди, прямо на месте сосков. Глазницы — тёмные, глубокие, с красными прожилками. Зрачков не было — просто дыры, в которые можно смотреть бесконечно.

Они смотрели на Артёма.

— Хватит пялиться, — вдруг сказал Дрозд. Голос — хриплый, низкий, будто кто-то тёр камнем по стеклу. — Не понравится то, что увидишь.

Артём дёрнулся, будто его ударили. Отвёл глаза, уставился в пол. Но внутренности продолжали вибрировать от этого голоса. Он слышал его один раз — и запомнил навсегда.

— Трусоват ты, Кравцов, — влез Кинжал. Он сидел справа от Дрозда, но на почтительном расстоянии — не прижимался плечом, не дышал в затылок. — Дрозд тебя не тронет, если не будешь лезть.

— Откуда ты знаешь, кто я? — спросил Артём, поднимая голову. Обращался он не к Кинжалу — к Дрозду. Тому, кто смотрел на него пустыми глазами на груди.

Дрозд медленно повернул голову. Секунду он молчал — и в этой тишине слышно было, как поёт ветер в щелях автозака.

— Я много чего знаю, — сказал он наконец. — Но ты мне не интересен. Если ты не тот, за кого тебя принимают.

— А за кого меня принимают?

Дрозд не ответил. Отвернулся к стене и закрыл глаза. Разговор был окончен.

Но Артём уже не мог успокоиться. Вопрос жёг изнутри: что знает этот человек? Почему все — от Воблы в СИЗО до Кинжала здесь — говорят о нём так, будто он уже мертвец? И какое отношение ко всему этому имеет Дрозд — легендарный убийца, псих, человек, который сам себе выколол глаза на груди?

Ответ пришёл не сразу.

Автозак проехал ещё около часа, и вдруг Дрозд заговорил снова. Не с Артёмом — с Кинжалом.

— Сколько нас? — спросил он.

— Двадцать два, — ответил Кинжал. — Двадцать зэков, двое конвойных в кузове.

— А снаружи?

— Четверо. Двое в кабине, двое в уазике сопровождения.

Дрозд кивнул — едва заметно, одними мышцами шеи.

— Много для простого этапа.

— Согласен.

— И вооружены?

— Как обычно. Автоматы, пистолеты. У старшего — «Глок», я видел.

— Маловато будет, — сказал Дрозд и усмехнулся. Одними уголками губ, не открывая рта.

Артём не понял, о чём они говорят. Но контекст был страшным. Дрозд оценивал силы конвоя. Зачем? Для побега? Для бунта? Или для чего-то другого, о чём Артём не догадывался?

— Ты, пацан, — Дрозд вдруг повернулся к нему. — Ты за что сел?

— За брата.

— Убили?

— Да.

— Кто?

— Пьяные. У ларька. За сигареты.

Дрозд помолчал. Потом сказал — тихо, почти ласково:

— Дурак ты, Кравцов. Не за сигареты убивают. И не пьяные.

— А за что?

— За то, что знал. Или видел. Или был рядом. Твой брат что-то знал, и его убрали. А ты что-то знаешь о том, что знал он, и теперь убирают тебя. — Дрозд пошевелил пальцами в замке. — Простая математика.

— Я ничего не знаю, — сказал Артём. И в этот момент осознал, что это не совсем правда.

Макс перед смертью говорил о каком-то деле. О документах. О людях в погонах. Артём тогда не вслушивался — устал, хотел спать, да и Макс сам обрывал себя на полуслове: «Не надо, Тёма, тебе это не нужно». Артём послушался. А теперь понимал: это было самое страшное, что он сделал в своей жизни — послушаться брата, который хотел его защитить.

— Не знаешь, — повторил Дрозд. — Пока не знаешь. Но скоро узнаешь. И тогда начнётся самое интересное.

Он снова закрыл глаза, и разговор прекратился.

Артём откинулся на стену. Голова гудела от мыслей. Кто эти люди? Почему они знают про него больше, чем он сам? И откуда такая уверенность, что все они — и Дрозд, и Кинжал, и тот чёрный с пустыми глазами — уже знают, чем кончится этот этап?

Он посмотрел на Шатуна. Псих сидел в углу и рисовал пальцем на запотевшей стене. Круги. Восьмёрки. Спирали. Рисовал и бормотал что-то несвязное: «Придут… придут… уже пришли…»

— О ком он? — спросил Артём у старика.