Alec Drake – Асфальтовый трон (страница 4)

— Четвертое: забудь все, чему тебя учили в спорте. Драться честно — это драться мертвым. В уличной драке нет правил. В криминальной войне — тем более.

Хорёк отошел. Виктор остался стоять с «макаровым» в руке. Пистолет был холодным, шершавым, пахло оружейной смазкой и чем-то металлическим — возможно, кровью. Не этой ночью. Но кровь на нем была. Обязательно была.

— Ты как? — спросил Щепа, подходя сбоку.

— Нормально.

— Врешь. У самого сердце из груди выпрыгивает. Но это пройдет. После первого выстрела — пройдет.

— Ты стрелял в человека?

Щепа помолчал. Кивнул.

— В девяностом. На нефтебазе. Тот первый не довез деньги. Три выстрела в грудь. Он упал и смотрел на меня. Я потом три ночи не спал. Потом привык. Страшно? Страшно, но привыкаешь. Человек ко всему привыкает.

В темном углу тира кто-то засмеялся — тихо, зловеще. Виктор не понял, кто. Может, Толик. Может, Хорёк. Может, сама тьма.

Хомут скомандовал:

— По машинам. Через двадцать минут будем на месте.

Люди зашевелились, загремели оружием. Виктор сунул «макаров» за пояс, прикрыл футболкой. Пистолет уперся в копчик, напоминая о себе с каждым шагом.

Они вышли из тира в холодную сырую ночь.

Небо над Тамбовом было черным — ни звезд, ни луны. Только редкие окна светились вдалеке, да где-то лаяла собака — надрывно, безнадежно.

Перед тем как сесть в машину, Хорёк задержался на секунду рядом с Виктором.

— Спортсмен, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты знаешь, почему я вернулся из Афгана живым?

— Почему?

— Потому что я всегда знал, что враг умрет. Не я. Это знание — единственное, что спасает. Запомни: когда поймешь, что сегодня можешь умереть — ты уже труп. Ты должен быть уверен, что умрут они. Вот тогда ты выживешь. И тогда ты станешь хозяином.

Хорёк сел в «шестерку», хлопнул дверью.

Виктор остался на секунду один.

Пустые карманы. Железное правило. Пистолет за поясом. И враги, которые еще не знают, что они уже мертвы.

Он открыл дверь машины и сел внутрь.

Рынок у Цны ждал.

Ночь только начиналась.

Глава 4. Схема за дольку: как делят мяч

Они остановились в трехстах метрах от Центрального рынка, за полуразрушенным гаражным кооперативом. Три машины: Хомут на темно-синей «шестерке», Хорёк на сером «Москвиче» и грузовой «уазик» с Толиком и остальными стволами.

Виктор сидел рядом с Хомутом на переднем сиденье. Смотрел в темноту, пытаясь разглядеть движение у ворот. Никого. Тишина. Только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья.

— Приехали рано, — сказал Виктор.

— Не рано, а вовремя, — поправил Хомут. — Война — это девяносто процентов ожидания и десять ужаса. Запомни. Самое опасное время — не когда стреляют. Самое опасное — когда ждешь. Нервы сдают, руки трясутся, глаза видят то, чего нет. Умение ждать — это умение побеждать.

Он достал из бардачка фляжку, отхлебнул, протянул Виктору. Коньяк. Дешевый, но крепкий. Обжег горло.

— Не пей много, — предупредил Хомут. — Руки должны быть твердыми.

— А вы пьете.

— Я — хозяин. Мне можно. Я здесь самый нервный, потому что отвечаю за всех. А ты — расходник. Твоя задача — делать, что скажут, и не задавать лишних вопросов.

В зеркале заднего вида отразился Щепа — бледный, с горящими глазами. Он сидел на заднем сиденье, сжимая пистолет и бормоча что-то под нос. Молитву. Или проклятие.

— Щепа, заткнись, — бросил Хомут не оборачиваясь. — Не на панихиде.

— Прости, Паша... Я волнуюсь.

— Волнуйся дома. Здесь работа.

Прошло двадцать минут. Полчаса. Сорок.

В 2:15 Хорёк моргнул дальним светом — один раз, коротко.

— Едут, — сказал Хомут. — Приготовились.

Виктор вытащил «макаров», снял с предохранителя. Пистолет лежал в ладони удобно — сказалась спортивная хватка. Только сейчас он понял, что тренировки с оружием в спортзале были игрой. Настоящий пистолет в настоящей ночи пах иначе. Он пах концом.

Со стороны Советской донесся гул моторов. Две «Волги» и «уазик» — Хорёк не ошибся. Машины подъехали к центральным воротам, остановились. Фары погасли. Из «Волг» вышли люди. Виктор насчитал двенадцать, потом еще трое из «уазика» — пятнадцать. У двоих за спинами угадывались автоматы. У остальных — короткоствол и трубы.

Передний — высокий, лысый, в черной кожаной куртке — подошел к воротам, дернул за цепь. Ворота были заперты. Он обернулся к своим, что-то сказал. Те засмеялись.

— Кот, — прошептал Щепа. — Бывший опер. Говорят, в Москве троих замочил лично.

— Врут, — спокойно ответил Хомут. — Оперы не мажут руки. У них для этого есть другие.

Хорёк вышел из темноты как призрак. Бесшумно, плавно. Оказался в трех метрах от лысого раньше, чем тот успел моргнуть.

— Кот, — сказал Хорёк своим хриплым голосом. — Не ожидал.

Лысый дернулся. Рука метнулась за пазуху, но замерла на полпути — потому что Хорёк уже держал нож у его горла. Армейский, широкий, с черной рукояткой. Лезвие блеснуло в слабом свете фар.

— Тихо, — сказал Хорёк. — Не дергайся. Я быстрее.

— Хорёк? — Кот выдавил улыбку. — А ты жив еще. Говорили, в Чечню ушел.

— Вернулся. Скучал по родному городу.

— По нашему городу, — поправил Кот. — Город теперь общий. И рынок — общий.

— Кто сказал?

— Жизнь сказала.

Хорёк убрал нож — не спеша, с достоинством. Отошел на шаг. Люди Кота расслабились, но оружие не опустили.

— Слушай схему, — продолжил Хорёк. — Рынок у Цны — наш. Мы здесь стояли первыми. Мы строили. Мы кровь проливали — не нашу, чужую, но проливали. Ты пришел со своим московским понтом и думаешь, что тебе всё отдадут?

— Я не думаю. Я знаю. У нас крыша — бывший начальник тамбовского УВД. У нас стволы — «калаши» из воинской части под Котовском. У нас люди — голодные, злые, готовые на всё. Вы против нас — песок.

— Песок, — повторил Хорёк. — Знаешь, Кот, в Афгане песок был везде. В еде, в воде, в легких, в глазах. Но мы, афганцы, на песке стояли. И до сих пор стоим. А ты на чем стоишь? На московском бабле, которое кончится быстрее, чем твоя совесть?

Кот оскалился:

— К чему ты ведешь, Хорёк? Давай по делу.

— По делу так по делу, — Хорёк кивнул в темноту. Оттуда вышел Хомут. Спокойный, как удав. За ним — Виктор, Щепа, остальные. Двенадцать против пятнадцати. Но у «вятских» были позиции лучше — они стояли полукругом, перекрывая выход.

— Делим рынок, — сказал Хомут, останавливаясь напротив Кота. — Твои ряды — правые. Наши — левые. Центральный вход — общий, но охрану ставим по очереди — неделя наша, неделя ваша. Челноки платят одинаково — двадцать процентов с оборота. Никаких скидок, никаких «своих». Деньги собираются в одной кассе — нейтральной. Расходы на крышу — пополам. Договор?

Кот прищурился:

— А если я не согласен?

— Тогда мы вас положим здесь. Прямо сейчас. Прямо на этом асфальте. И закопаем под овощными складами. Там земля мягкая, копать легко. А твоя московская крыша про вас забудет через неделю. Потому что в Москве своих проблем выше крыши.