Alec Drake – Асфальтовый трон (страница 2)

Виктор молчал три секунды. Потом сказал:

— Тогда зачем мы вообще здесь стоим? Если ты меня завтра кинешь, я лучше пойду один.

Хомут замер. На лице его медленно проступило что-то, похожее на уважение. Но только похожее. В девяносто первом уважение и жестокость были одним и тем же словом. Просто на разных языках.

— А ты дерзкий, — сказал он негромко. — Я таких люблю. Пока они живые. А когда дохнут — не очень. Значит так. Будешь работать на мясных рядах. Сначала просто смотреть. Потом — собирать. Потом — если не зарежут — вести. Завтра с шести утра здесь. Без трубы. Придешь с трубой — я тебе ее в задницу засуну. Вопросы?

— Один.

— Давай.

— Кого мне бояться больше всего? Ментов, конкурентов или своих?

Хомут посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся. Потом сплюнул на асфальт.

— Себя, спортсмен. Себя бойся. Потому что однажды ты проснешься и поймешь, что стал тем, кого ненавидел. И вот тогда — пеняй на себя. Потому что обратной дороги нет.

Он махнул рукой своим и пошел в сторону мясных рядов. Вертлявый задержался на секунду, сунул Виктору мятую сотню.

— На завтрак, — сказал. — И на помывку. Пахнешь как бомж. Не позорь команду.

Виктор остался один.

Рынок потихоньку оживал. Где-то заскрипели ворота, залаяла собака, зарокотал первый грузовик с картошкой. А он стоял и смотрел на грязный асфальт под ногами.

Пустые карманы.

Одно железное правило.

И никаких вариантов, кроме одного.

Виктор Ларин сунул сотню в карман, поправил сумку и пошел искать, где можно помыться. Первый шаг по асфальтовому трону был сделан.

Теперь оставалось только не упасть.

Никогда.

Глава 2. Рынок у реки: первый отжим

Шесть утра. Рынок у реки Цны гудел как растревоженный улей.

Торговцы сгружали ящики, бабки в платках разворачивали полиэтилен на прилавках, грузчики в телогрейках перебрасывались матом через два ряда. Пахло мокрым деревом, дешевой тушенкой, сырой землей и еще чем-то неуловимым — тем особым запахом ранних девяностых, когда пахло деньгами. Не теми, которые в Госбанке. А теми, которые можно было пощупать, спрятать в носок или отдать за крышу.

Виктор пришел без пяти шесть. В чистой футболке, спортивных штанах и китайских кедах, купленных вчера на ту самую сотню. Бритый налысо, помытый в общественной бане на Советской — три рубля за вход, пять рублей за веник, которого он не брал. Смотрелся чужим. Но здесь все были чужими друг другу. Девяносто первый не терпел родственных душ.

— За мной, — сказал вертлявый, которого звали Щепой. Он же вчера сунул сотню. Сегодня Щепа был мрачнее тучи. — Хомут сказал показать тебе фронт работ. Фронт, бля, как на войне. Так и есть, кстати.

Они пошли вдоль мясных рядов. Щепа говорил быстро, стреляя глазами по сторонам:

— Левая сторона — наша. Правая — черные. Не в смысле кавказцы, хотя и они есть. Черные — это которые из Чертаново, москвичи. Пришли год назад, думали, здесь никого нет. Тамбов — не Москва, думали. Обосрались, но держатся. У них крыша — УВД, наш бывший начальник розыска. Сильная крыша. Мы в ответ подняли районных, посадили своего человека в прокуратуру. Война, короче. Тихая. Пока без трупов, но это дело времени.

Они остановились у крайнего прилавка. За ним стоял мужик лет пятидесяти, в засаленном фартуке, с лицом, изрезанным морщинами, как старая разделочная доска. На прилавке — куски мяса, завернутые в серую бумагу. Дешевый отруб. Соседний ряд ломился от красного мяса на подложках — там уже работали «черные» со своим товаром.

— Кого отжимаем? — спросил Виктор.

— Его, — Щепа кивнул на мужика. — Кольцова. Вячеслав Сергеевич. Торгует здесь три года. Платил нам. Перестал платить. Говорит, денег нет. А мы смотрим — деньги есть. Вон, дочка у него в институте учится. Сын в армию не пошел, косит под больного. Значит, деньги есть.

— Откуда знаете про сына?

— А мы всё знаем, — Щепа улыбнулся щербатым ртом. — В этом наша сила.

Подошел Хомут. Без слов. Остановился перед прилавком. Кольцов поднял глаза. Мужик сразу сник — плечи опустились, руки задрожали. Он всё понял.

— Вячеслав Сергеевич, — ласково сказал Хомут. — Нехорошо получается. Мы договаривались. Ты работаешь — мы не трогаем. Ты не работаешь — нам тоже кушать хочется.

— Павел, — голос Кольцова сел на первой же ноте, — я понимаю... Но товар не идет. Люди экономят. Колбасу берут, а мясо — нет. Прибавки к пенсии нет. Инфляция...

— Я тебе не лекцию читаю про инфляцию, — перебил Хомут. Голос стал жестче. — Я тебе говорю: вчера было двадцать процентов с оборота. Сегодня будет двадцать пять. Не заплатишь — завтра у тебя дочка в институте встретит моих ребят. Они вежливые. Они просто объяснят, что папа должен.

Кольцов побелел. Руки на прилавке сжались в кулаки, потом разжались.

— У меня нет... — прошептал он.

— Врешь.

Виктор стоял в двух метрах и смотрел. Он ожидал чего-то другого. Ожидал мордобоя, криков, сломанных прилавков. Вместо этого Хомут действовал тихо — почти нежно. Одно упоминание дочки сделало больше, чем любой удар. И это было страшнее.

— Пусть Щепа покажет, — продолжил Хомут. — Он знает. Ты, кстати, купил дочке норковую шубу в августе. Откуда деньги? Украл? Вот видишь. А говорил нет.

Кольцов заплакал. Без звука — просто по щекам потекли слезы. Он достал из-под прилавка мятый пакет, вытряхнул на стол пачку денег. Трешки, пятерки, червонец. Пересчитал дрожащими пальцами. Протянул Хомуту.

— Это всё.

— Это половина, — определил Хомут на глаз. — Ладно. В счет будущего. Но завтра — двадцать пять процентов. И шубу продашь. Незачем девке в восемнадцать лет норку носить. Рано ей.

Хомут сунул деньги в карман, повернулся к Виктору:

— Теперь твоя очередь. Что ты здесь видишь?

Виктор помолчал. Потом сказал:

— Я вижу, вы строите систему. Не просто отжим, а контроль всего — от поставок до конечного покупателя. Прилавки — это вертикаль. Кольцов не платит — вы не просто давите, вы давите через семью. Это жестко. Но это работает.

— Продолжай.

— Но я вижу слабое место, — сказал Виктор. — Завтра Кольцов может пойти к мусорам. А может — к «черным». И рассказать всё. И тогда у вас проблемы.

Хомут усмехнулся. Взял с прилавка кусок мяса, покрутил в руках, бросил обратно.

— Не пойдет. Потому что я ему сейчас скажу одну фразу. Смотри, спортсмен. Учись.

Он наклонился к Кольцову, положил руку на плечо. Зашептал что-то на ухо. Мужик дернулся, потом замер. Кивнул. Один раз. Второй. Хомут выпрямился.

— Всё, — сказал он. — Работаем дальше. Кольцов, шубу не продавай. Оставь дочке. Ты хороший отец.

Кольцов молчал. Глаза у него были пустые.

Они отошли.

— Что ты ему сказал? — спросил Виктор.

— Сказал, что знаю, где его дача, — равнодушно ответил Хомут. — Что там в подполе лежат два ящика коньяка и золотой унитаз, который он спер с химзавода в восьмидесятом. Что если он хоть слово — я позвоню в ОБХСС. В ОБХСС, спортсмен, не в ментовку. Там другие люди. С ними он будет разговаривать не о процентах, а о вышке.

Виктор промолчал. Внутри что-то перевернулось. Не брезгливость — брезгливость он убил еще в Москве. Другое. Понимание.

Вот так это работает. Не кулаками. Не стволами. Грязью. Чужими скелетами в шкафу. И если у тебя нет рычагов — ты не хозяин, ты никто.

— Ты понял? — спросил Хомут.

— Понял.

— Завтра начнешь собирать дань с двух рядов. Щепа покажет кому. Если кто не платит — не лезь сразу с кулаками. Узнай, чем дышит человек. Где дети, где любовница, где тайник. И нажми. Понял?

— А если заплатит?

— Значит, ты еще ничего не понял, — Хомут вздохнул, как учитель, у которого бесталанный ученик. — Если заплатил — всё равно нажми. Узнай слабое место. Чтобы в следующий раз он уже не думал не заплатить. Ты должен стать для них страшнее Бога. Потому что Бог — далеко. А ты — на рынке с утра. Понял?

— Понял.