Альбина Ярулина – Выносящая приговор (страница 1)

Альбина Ярулина

Выносящая приговор

Посвящается

обладателю карих глаз,

навечно лишивших покоя…

Все начинается со взгляда. Всегда.

С. А. Есенин

Я – полынь-трава,

Горечь на губах,

Горечь на словах,

Я – полынь-трава.

И над степью стон

Ветром оглушен.

Тонок стебелек –

Переломлен он.

Болью рождена,

Горькая слеза

В землю упадет…

Я – полынь-трава.

Ника Турбина

Шуршание цветных осенних листьев под ногами нарушало гробовую тишину леса. Иногда в унисон шуршанию ветер шелестел оставшейся на деревьях листвой, небрежно роняя ее на сырую землю. Я не спеша продвигалась вглубь чащи, с опасением поглядывая по сторонам, и, периодически поднимая глаза вверх, переставала вдыхать холодный воздух, на мгновение замирая на месте от страха. Но, понимая, что нечто темное, свисающее с дерева, – всего лишь обломанный сук, а вовсе не висельник, продолжала идти вперед, все дальше и дальше отдаляясь от трассы.

Каждый встречный холм, каждая встречная возвышенность заставляли сердце сбиваться с ритма. Покусывая обветренные губы, я вновь останавливалась и, ощущая дурманящее головокружение и омерзительную тошноту, касалась замерзшими ладонями мокрой коры близстоящего дерева. Руки беспрерывно дрожали, а ноги, словно лапы плюшевого медведя, казалось, набиты рыхлой ватой. Откинув прядь волос, упавшую на влажное от мороси лицо, я снова посмотрела вперед: чуть правее от облысевшего шиповника лежали сломанные большие ветки, с какой-то неведомой для меня целью сваленные в одну кучу. «И кому, интересно знать, понадобилось стягивать их в одно место?» – спрашивала я себя, от чего сердце с тревогой сокращалось, вызывая неуютное волнение. Приблизившись, я опять осмотрела ветки оценивающим взглядом. Странным мне показалось то, что эти ветки, скорее всего, оказались на земле благодаря человеку, а не сильным порывам ветра и бушующей непогоде – листья на них так и не успели пожелтеть, оставшись зелеными. Они лишь завяли, повиснув на тонких черешках, а после и засохли в таком же положении.

Прикусив нижнюю губу сильнее, я подошла еще ближе… и еще…

Замерзшие до онемения пальцы ухватились за самый большой верхний сук, резко стянули его с кучи и откинули в сторону пестрого клена, беспрерывно посылающего резные листья вниз на землю. После я потянула на себя березовую более легкую ветку, а затем – лежащую под ней дубовую с мелкими незрелыми желудями. Они одна за другой неумолимо перемещались моими усилиями под рыдающий взахлеб пожилой клен, не предвещая ничего хорошего.

В какой-то сумбурной спешке я продолжала откидывать ветку за веткой, стремительно уменьшая размеры таинственной рукотворной кучи, в надежде наконец-то докопаться до истины. Тяжелое, глубокое дыхание причиняло боль сердцу, онемение рук поднималось все выше и выше, от локтя к плечу, а я уперто наполняла легкие кислородом, искусывая губы в кровь, только бы не обращать внимания на то, что острой иглой вонзалось куда-то в правое предсердие, мешая ему планомерно сокращаться. Не справившись с болью, я таки отступила и, смахнув тыльной стороной ладони капли со лба, уставилась с ужасом на пожухлые листья, из-под которых виднелся уголок черной ткани. Наклонившись ниже, я вцепилась в него дрожащими пальцами и потянула вверх, но положительного результата это не принесло. Что-то очень тяжелое находилось под листвой и вот так запросто вытащить его на поверхность не представлялось возможным. Вовсе отказавшись от кислорода, – так как его поглощение причиняло нестерпимую боль в глубине грудной клетки, прямо под ребрами, – я принялась откидывать листья в сторону. Судорожно разгребая их окончательно заледенелыми руками, исцарапанными в кровь, я чувствовала, как сильно трясет мое уставшее тело, чувствовала, как горячая испарина покрывает спину и тут же впитывается в тонкую ткань уже насквозь мокрой футболки. Крупные капли пота стекали по лицу и смешивались со слезами, периодически капающими из глаз. Неожиданно пальцы коснулись чего-то твердого. Чего-то, что было намного холоднее их подушечек. Меня даже передернуло от этого странного, ни с чем несравнимого ощущения. Нечеловеческий ужас парализовал мышцы, сковав движения. В вечерней полутьме всматриваясь в лиственную насыпь, оставшуюся неразрытой, я прекрасно осознавала, что скрывает она на самом деле, но поверить в это никак не осмеливалась. Страх не позволял использовать искренность, заставляя лгать… лгать самой себе… лгать, словно в этом имелся смысл.

«Ну давай же!» – приказала я себе, не желая подчиняться панике и трусости. Аккуратно смахнув в сторону слипшиеся листья, которые, как казалось, не менее полугода скрывают правду, – судя по их омерзительной липкости и слизскости – я заметила почерневшие человеческие пальцы. Слезы опять наполнили глаза, мешая рассмотреть страшную находку. Сердце стучало в висках, а между ключицами что-то беспрерывно пульсировало, делая каждый вдох отрывистым и затрудненным. Опустившись на колени, я, словно находясь не в себе, в какой-то нервной судороге принялась разгребать оставшуюся массу, уже даже не напоминающую листья.

Запах… Резкий отвратительный запах ударил в нос, а я скривилась, ощущая, как большой ком поднимается к горлу, вызывая приступ тошноты и рвотный рефлекс. Безжалостно прикусив нижнюю губу, я почувствовала вкус собственной крови, но совершенно не почувствовала боли. Темные пятна перед глазами прятали то, что мои грязные, израненные руки освободили из осеннего плена. Я низом толстовки вытерла лицо и опять взглянула на свою находку. «Не-е-ет!» – каким-то звериным стоном вырвалось из груди, а я сквозь слезы осмотрела родное, практически неузнаваемое лицо младшего брата…

Это не звук отчаяния наполнял тем страшным осенним вечером холодный лесной воздух; не звук изнывающей от боли души поднимался стремительно ввысь к заволоченному серыми тучами небу; не женский плач плутал средь многочисленных стволов деревьев, пытаясь выбраться из густой чащи. Это волчий вой уничтожал безжалостно тишину, раздирая ее в клочья острыми клыками. Вой подранка, погибающего от картечи охотника, ворошил листву осыпающихся крон, заставляя даже черных воронов испытывать ужас от услышанного и, срываясь с веток, разлетаться в разные стороны.

Я подняла голову с рулевого колеса и пристально посмотрела в лобовое стекло, засыпанное пушистым снегом, чувствуя, как слезы медленно стекают по лицу. Эта жуткая картина навечно останется в памяти, вынуждая меня вновь и вновь анализировать увиденное. Она снится мне каждую ночь, дабы я никогда не забывала те страшные часы, проведенные в адском лесу. Закрыть глаза и погрузиться в сон – значит добровольно согласиться на просмотр извечно повторяющегося по кругу хоррора, заразившего мое сердце какой-то страшной неизлечимой болезнью. Оно болело всегда и постоянно, вечно и без передышки, вызывая желание вонзить клинок в грудь, с целью прекратить его конвульсивные сокращения.

Дрожащие пальцы смахнули слезы, избавившись от следов скорби. Я спрятала ключ от машины в карман куртки и, прихватив с пассажирского кресла бутылку вина, выбралась из салона. Мороз хрустел под ногами и искрился, прыгая по колючим снежинкам, не вызывая положительных эмоций как в детстве. Отныне ничто не вызывало ни счастья, ни восторга; ничто не доставляло удовольствия.

Распахнув дверь утопающей во тьме квартиры, я вошла в прихожую и, бросив ключ на комод, поставила рядом бутылку. Беззвучие сновало из комнаты в комнату, стараясь не приближаться, ведь мое слышимое дыхание не позволяло ему подойти близко. Опустившись на банкетку, я прижалась спиной к стене и в сотый раз за сегодня закрыла глаза… Шуршание, шелест, посвистывание ветра, тихий хруст валежника, окрик ворона… Содрогнувшись от испуга, я уставилась в темноту. Она стояла напротив неподвижно как неживая. Ладонь машинально прижалась к груди, вынуждая вдыхать воздух аккуратно и неспешно.

Я скинула тяжелые ботинки и поднялась на слабые ноги. Ухватившись за горлышко бутылки, словно за длинную шею гуся, обреченного на запекание с яблоками, я стянула ее с комода и прошла в кухню, отделенную барной стойкой от просторной гостиной. Сознание предвкушало забытье, а тело – расслабление. Я извлекла пробку при помощи штопора и, наполнив бокал практически до самых краев, взобралась на высокий стул. Опьяняющий аромат Каберне смешивался с воздухом, вызывая желание ощутить вкус легкости на языке немедленно. Облокотившись о деревянную столешницу, я сжала пальцы на тонком стекле и, коснувшись ободка губами, освободила бокал от винного бремени. Стремительно всасываясь в кровь, спирт наполнял плоть теплом, вызывая приятное головокружение. Мельком взглянув в темное окно, сквозь которое все же возможно было рассмотреть блестящие звезды, я опять схватилась за бутылку, напоминая утопающего, желающего любой ценой спасти свою жизнь. Вот только, в отличие от него, я не хотела ничего спасать, так как спасать было попросту нечего. Очередная порция вина окрасила бокал в цвет крови, и я снова сделала глоток, мечтая лишиться осточертевшей памяти.

Скрежет в замке. Хлопок входной двери. Шорохи в прихожей. Звон ключей, упавших на комод, и шаги… Я продолжала всматриваться в бокал, как будто там, на его дне, лежал когда-то затонувший смысл моей жизни. Глухой щелчок – и неяркий свет моментально заполонил все кухонное пространство. Я тяжело, но аккуратно вздохнула, чувствуя тупые шипы строгого ошейника, сдавливающие стенки моего сердца, и повернулась к выходу. На пороге стоял Макар с недовольной физиономией и внимательно наблюдал за мной. Мое лицо, подражая зеркалу, отразило мужнино недовольство, и я опять уткнулась взглядом в бокал, так и не заинтересовавшись его скверным, как всегда, настроением. Он раздраженно фыркнул ежом и, оказавшись рядом, изъял бокал из моей руки. Подхватив бутылку, муж подошел к кухонному гарнитуру и вылил ее содержимое в раковину. Та же участь постигла и вино из бокала. Отвернувшись к окну, я выдохнула напряженный воздух, мечтая об одиночестве (желательно вечном).