Альбина Счастливая – Теорема Рыбалко. Закон больших чисел (страница 6)
Валентина Степановна фыркнула, не оборачиваясь:
– Приходил. Этот, новый, из районного. Петренко, кажется. Строгий такой. Не в бровь, а в глаз смотрит. И к Палычу заходил, и ко мне – спрашивал, не брала ли Наталья Александровна в последнее время книг про… как он выразился, «активный отдых или туризм». Я ему сказала – она последний раз у меня «Глянец» за 2015 год брала, про шикарную жизнь читать. Больше ничего.
– И что он?
– Поблагодарил вежливо. Ушёл. А потом, я слышала, к кочегару в подвал спускался. К дяде Славе. И к тому… нашему местному философу, у теплотрассы. Василию.
Олеся замерла. Значит, Петренко уже отрабатывал алиби. Быстро. Чётко.
– И что… Василий что-то видел?
– Кто его знает, что он видит, – Валентина Степановна махнула рукой, наконец находя нужную папку. – Он вечно или в стельку, или в своих мыслях. Но, говорят, он действительно всех тут в лицо знает. Как дворник, только без метлы.
Олеся взяла методичку, поблагодарила и вышла. Мысль о Василии не давала покоя. Ненадёжный свидетель. Но иногда именно такие видят то, что пропускают «нормальные» люди.
Она вышла из школы. Было ещё светло, но ощущение осенних сумерек уже витало в воздухе – предчувствие ранней темноты. Она пошла не домой, а сделала крюк, к тому месту у теплотрассы, где обычно грелся Василий.
Он был на месте. Сидел на разбитом пластиковом ящике, грея руки над решёткой, из которой сочился тёплый пар. Сегодня он был один. Увидев Олесю, он кивнул, как старому знакомому.
– Учительница. Опять с работы?
– С работы, – подтвердила Олеся, останавливаясь. – Холодно сегодня.
– Осень, – философски изрёк Василий. – Скоро зима. Тогда вообще весело будет. А вам что, кот опять не даёт покоя?
– Нет, кот дома. Вы… вчера полицейского видали?
Лицо Василия прояснилось, в глазах вспыхнул интерес. Он явленно почувствовал свою значимость.
– Видал! Капитан, да? Суровый такой. Спрашивал про мужика того, высокого, что бегает. Про Палыча.
– И что вы сказали?
– А сказал правду. Вчера он, Палыч-то, вечером бежал. Часов в семь, наверное. Я как раз тут сидел. Бежал, значит, не как обычно – в лес, а от лесу. Со стороны старых дач. Запыхавшийся, красный. Я ему: «Серёг, чего бежишь, как пожар?». Он на меня глянул…
Василий замялся, подбирая нужное слово.
– Как глянул?
– Пусто. Как будто сквозь меня. Пробежал мимо, не ответив. А потом, позже, часов в десять, я его опять видел – он уже в чистой одежде, с сумкой, в баню шёл. Точно, дядь Слава, кочегар, с ним рядом шёл. Так что баня – это факт.
Олеся переваривала информацию. Бежал
– А утром? Сегодня утром его не видели? Бегущим?
– Утром? Нет. Утром он не бежал. Я его только к школе видел, шёл он. Обычным шагом.
Значит, утренняя пробежка – отменена. Нарушение графика. Ещё одна трещина в спокойствии константы.
– Спасибо, Василий, – сказала Олеся.
– Не за что, – он махнул рукой. – Вы, учительница, кстати, про Наталью ту, завучиху… её не нашли?
– Нет, пока нет.
– Эх… – Василий покачал головой, и в его голосе прозвучала неподдельная, простая грусть. – Баба она была… крикливая. Надоедливая. Но живая. Таких жалко, когда они пропадают. Скучно без них становится.
Олеся кивнула и пошла домой. Слова Василия крутились в голове. «Бежал от лесу… запыхавшийся… пустой взгляд». Эта картина не вязалась ни с плановой пробежкой, ни с походом в баню. Это была картина стресса, паники, физического напряжения. От чего или от кого он бежал?
Подходя к своему подъезду, она увидела знакомую фигуру, прислонившуюся к стене у входной двери. Петренко. Он курил, выпуская тонкие струйки дыма в холодный воздух. Увидев её, он швырнул окурок под ноги и раздавил его каблуком.
– Консультация окончена, – произнёс он без предисловий. – Алиби железное. Вчера с семи до девяти вечера его полрайона видело в бане. Кочегар подтвердил. Ваш бомж Василий тоже подтвердил, что видел его идущим в баню. Утром он дома был – соседка снизу слышала, как он воду в ванной набирал в семь утра. Время предполагаемого исчезновения жены – с четырёх до семи – он, по его словам, был дома один. Никто не видел, никто не слышал. Но и противоречий нет.
– Он бежал от лесу в семь, – тихо сказала Олеся. – Запыхавшийся. Василий видел.
Петренко нахмурился.
– Это он мне не сказал. Почему?
– Может, не спросили. Может, не посчитал важным.
– В моей работе важно всё, – отрезал Петренко, но в голосе прозвучало раздражение на самого себя. – Хорошо. Допустим, он побегал перед баней, вспотел, вот и запыхавшийся. Не доказательство.
– Но это нарушает его график. Он бегает по утрам. А побежал вечером. И утром сегодня не бегал.
– Люди имеют право менять график, Рыбалко! – его голос прозвучал резко. – У нас нет трупа. Нет следов борьбы. Нет мотива. Есть только муж-неудачник, над которым все смеются, и жена-фантазёрка, которая, вполне вероятно, свалила с каким-нибудь таким же фантазёром, продающим ей воздух в виде «инвестиций в клуб». Я не могу возбуждать дело на этом! Участковый заявление принял, объявление в базу внесут. Всё.
Он говорил это с такой яростью, что Олеся поняла: он сам себе не верит. Он видел те же трещины, но не мог их обосновать юридически.
– Что дальше? – спросила она.
– Дальше? – он горько усмехнулся. – Дальше я иду домой, пью свой кефир и слушаю, как моя сожительница кричит на меня за немытую посуду. А вы идёте к своему коту и проверяете тетради. И ждём. Либо она объявится, либо… – он не договорил.
– Либо найдут, – тихо закончила за него Олеся.
Он молча кивнул. В его глазах стояла знакомая, тлеющая ярость. Ярость на систему, на обстоятельства, на свою собственную беспомощность, прикрытую цинизмом.
– Рыбалко, – сказал он, уже отворачиваясь, чтобы идти к своему подъезду. – Завтра. Если что-то новое – у гаража. В восемь. Но не надейтесь.
– Я не надеюсь, – честно ответила Олеся. – Я анализирую.
Он фыркнул, но это прозвучало почти как одобрение, и скрылся в подъезде.
Олеся поднялась к себе. Барсик, как всегда, встретил её у двери. Она налила ему есть, а сама села к окну. Лесопарк в сумерках был похож на огромное тёмное пятно, чёрную дыру, поглотившую краски дня. Где-то там, в этой темноте, вчера в семь вечера бежал запыхавшийся Палыч. От чего? И почему его алиби, такое железное, не приносило облегчения, а лишь делало картину ещё более зловещей? Ответа не было. Была только осенняя ночь, наступающая за окном, и тихий, ненавязчивый ужас от этой нерешённой, намеренно отложенной задачи.
Глава восьмая
На следующий день в школе витало ощущение нездорового затишья, как перед грозой, которая никак не разразится. О Наталье Александровне уже не шептались вполголоса – о ней говорили открыто, но с опаской, оглядываясь на дверь. Словно боялись, что она вот-вот войдёт и услышит свои же похороны.
Олеся весь день ловила на себе взгляды. Неприязненные, любопытные, сочувствующие. Стало известно, что это она «навела полицию». Марьиванна, встретив её утром в раздевалке, прошипела с испуганными глазами:
– Олеся Федоровна, вы же понимаете, что теперь все думают, будто вы на Палыча донесли? Он ведь здесь свой, родной. А она… ну, она была смешная, но своя.
– Я не доносила, Мария Ивановна, – спокойно ответила Олеся, снимая плащ. – Я сообщила о факте исчезновения человека. Это обязанность любого.
– Ну да… конечно… – Марьиванна замялась. – Просто будьте осторожнее. Он, Палыч, хоть и тихий, но… поговаривают, у него характер. И потом… – она понизила голос до шёпота, – я кое-что вспомнила. На прошлой неделе Наталья Александровна спрашивала у меня, не знаю ли я, как оформить землю в собственность. Говорила, что для справки, для знакомого. Я, конечно, ничего не знаю. Но может, это важно?
Олеся почувствовала, как в сознании щёлкнул замок. Земля. Пустырь у леса. «Лесная Гавань». Проспект в кабинете. Всё сходилось к одной точке – к земле. Это уже не было просто фантазией. Это была реальная, осязаемая, а значит, и опасная категория.
– Спасибо, Мария Ивановна, – искренне сказала она. – Это может быть очень важно.
Уроки прошли в тумане. Мысли Олеси были там, в кабинете с проспектом, в разговоре с Василием, в словах Петренко о «продавцах воздуха». Если Натэлла влипла во что-то связанное с землёй, с деньгами, то её фантазии переставали быть невинными. Они становились инструментом – либо для самообмана, либо для обмана других. И в обоих случаях это могло привести к беде.
После последнего урока она, не заходя в учительскую, спустилась вниз. Ей нужно было поговорить с Палычем. Нарушая прямой запрет Петренко? Возможно. Но она была уже не просто «консультантом». Она была частью уравнения, переменной, которая не могла оставаться пассивной.
Подсобка была пуста. Инструменты лежали в идеальном порядке, пахло свежей краской – он что-то красил. Она обошла школу снаружи, заглянула во двор. Его нигде не было. И тогда она решилась на отчаянный шаг – пошла к нему домой. Точнее, к их дому. Она знала адрес из разговоров – дом в соседнем квартале, старый кирпичный, пятиэтажка, не в «Сосновой Роще».
Дорога заняла десять минут. Подъезд был тёмным, с разбитыми почтовыми ящиками. На двери квартиры Гомоновых висел простой замок, никаких глазков. Олеся постояла, слушая тишину. И вдруг услышала шаги на лестнице. Тяжёлые, мерные. Она обернулась.