Альбина Счастливая – Теорема Рыбалко. Закон больших чисел (страница 7)

Палыч поднимался с первого этажа, неся в руках сетку с бутылками кваса и хлебом. Увидев её, он замер на ступеньке. Его лицо не выразило ни удивления, ни злости. Оно стало каменным.

– Вы чего тут? – спросил он своим глухим голосом.

– Сергей Павлович, мне нужно поговорить. Не как учительнице. Как человеку, который беспокоится.

– Не о чем говорить, – он попытался обойти её, чтобы пройти к двери.

– Наталья Александровна интересовалась оформлением земли. Конкретно – того пустыря рядом со школой и лесом. Это правда?

Он остановился как вкопанный. Рука с сеткой опустилась. Он медленно повернул к ней голову. В его глазах, обычно плоских, промелькнуло что-то острое, быстрое – страх? ярость?

– С чего вы взяли?

– Мне сказали. Она спрашивала у коллег. У неё в кабинете лежит проспект «Лесной Гавани». Вы знали об этом?

– Не знаю никаких гаваней, – отрезал он, но его голос потерял свою монотонность, в нём появились неровные, срывающиеся нотки. – Она болтала много чего.

– Но земля – это не болтовня, Сергей Павлович. Это деньги. Большие деньги. И с этим связаны большие проблемы. Если она куда-то ввязалась…

– Какие проблемы?! – он резко шагнул к ней, и Олеся инстинктивно отпрянула к стене. Он стоял близко, от него пахло краской, потом и чем-то горьким. – Какие деньги?! Какая земля?! Вы думаете, если бы у нас были деньги, мы бы в этой развалюхе жили?! Она бы по помойкам не рылась, чтобы найти старые журналы и прикидываться крутой!

Он выпалил это с такой внезапной, клокочущей горечью, что Олеся онемела. Это был не просто гнев. Это была боль, годами копившаяся под спудом равнодушия.

– Она играла, понимаете?! Всю жизнь играла в богатую! А мы жили на мою зарплату слесаря и её завуча! И эти её дурацкие поездки в отели… – он истерически хрипло рассмеялся, – это были две ночи в санатории «Сосновый Бор» под Пермью, который она сфотографировала так, чтобы вышки не было видно! Дети… дети от неё сбежали, потому что стыдно было! А она всё играла и играла!

Он тяжело дышал, сжав кулаки. Сетка с квасом хрустела в его руке.

– А теперь вы приходите и говорите про землю, про деньги… – он выдохнул, и ярость схлынула так же быстро, как накатила, оставив только бесконечную усталость. – Её нет. И слава богу. Может, наконец отыграется. А вы оставьте меня в покое. И её – тоже.

Он грубо толкнул ключ в замок, открыл дверь и скрылся в квартире, захлопнув её прямо перед её носом. Олеся стояла в тёмном подъезде, слушая, как из-за двери доносятся приглушённые звуки – он швырнул на пол сетку, что-то грохнуло.

Она медленно пошла вниз по лестнице. Её сердце колотилось. Она только что увидела корень уравнения. Ту самую отрицательную величину, которую Палыч годами пытался извлечь из своей жизни. Ненависть-любовь, стыд-жалость, отчаяние-привычка. Игра жены была его тюрьмой. И теперь, когда тюрьма опустела, он не знал, что с этой свободой делать.

Но её слова о земле его задели. Сильно. Значит, в этой игре появился новый, реальный элемент. И он этого испугался. Или разозлился.

На улице уже темнело. Олеся шла домой, обдумывая услышанное. «Она бы по помойкам не рылась…» Значит, её фантазии подпитывались чем-то материальным. Старыми журналами, проспектами, может, даже какими-то дешёвыми безделушками, которые она выдавала за подарки. Это было патологично. И безумно грустно.

Но при чём тут земля? Зачем ей, великой мистификаторше, реальные документы на реальный пустырь?

Ответ пришёл сам собой, холодный и логичный: чтобы встроить свою игру в реальность. Чтобы её сказки для кого-то стали правдой. Чтобы наконец-то получить то признание, которого ей не хватало. Она могла стать связующим звеном, «нужным человеком» в какой-то сомнительной схеме. И за это ей, возможно, обещали не деньги (их бы муж заметил), а что-то более ценное для неё: статус, ощущение причастности к «большой игре», благодарность «очень важных людей».

Такие люди – идеальные пешки. Ими легко манипулировать, их легко выбросить. И их исчезновение никого не побеспокоит. Кроме, пожалуй, уставшего мужа, который в глубине души всё ещё надеялся, что его Наташа однажды перестанет играть и просто вернётся домой.

Олеся подняла голову. Она уже почти дошла до своего дома. У подъезда, у теплотрассы, как всегда, сидел Василий. Он помахал ей рукой.

– Учительница! Ходили, значит, к нему?

Её снова поразила его осведомлённость.

– Да, – коротко ответила она.

– Ну и? Нашёлся разговор?

– Не совсем. Скажите, Василий, а этот пустырь за школой, у леса… там что, стройка планируется?

Лицо Василия озарилось пониманием.

– А, вы про это! Да, болтают давно. Место лакомое. Товарищество наше, «Уют», хочет там таунхаусы для богатых ставить. Но земля-то, слышно, спорная. То ли городу принадлежит, то ли ещё кому. Борьба идёт тихая. Наш председатель, Геннадий Степаныч, ходит хмурый, как туча. Говорят, бумаг не хватает.

Олеся поблагодарила его и пошла к себе. В голове складывалась чёткая, пугающая картина. Наталья Александровна, с её жаждой признания и связей, могла быть втянута в эту «тихую борьбу». Её могли использовать, чтобы получить доступ к школьным документам, повлиять на кого-то, что-то подписать. А когда она стала опасной или ненужной…

Она открыла дверь в квартиру. Барсик, как всегда, терся об ноги. Но сегодня её не радовало его мурлыканье. Она включила свет, подошла к окну и смотрела на тёмный лес.

Где-то там была разгадка. И она лежала не в психологии несчастной семьи, а в сухой, скучной, смертельно опасной сфере земли, документов и денег. Петренко был прав, иронизируя о «продавцах воздуха». Вот только воздух иногда бывает отравленным, а продавцы – вооружёнными.

Завтра она должна будет рассказать ему об этом. О земле. О проспекте. О реакции Палыча. И тогда их «консультация» неизбежно перерастёт во что-то большее. Что-то, чего он так старательно избегал и чего она, вопреки всему, теперь жаждала – настоящего расследования.

Корень из отрицательного числа. В математике это мнимое число, не существующее в привычной реальности. Но в жизни людей, как выяснилось, такие «мнимые» величины – будь то выдуманная роскошь или скрытая ненависть – обладают самой что ни на есть реальной и разрушительной силой.

Глава девятая

Ровно в восемь утра у гаража Олеся застала Петренко в состоянии, близком к кипению. Он не просто ходил взад-вперед – он метался, как тигр в тесной клетке, курил одну сигарету за другой, и весь его вид излучал такую концентрированную ярость, что даже осенний туман вокруг него казался более разреженным.

Увидев её, он не стал ждать приветствия.

– Ну, Рыбалко, поздравляю. Вы добились своего. Теперь у нас не просто нервная жена, сбежавшая от зануды-мужа. Теперь у нас – дело. Точнее, его жалкая тень, в которую мне придётся тыкаться мордой, как слепой щенок.

Олеся промолчала, давая ему выговориться.

– Вчера вечером, – он швырнул окурок, – пока вы, наверное, чай с котом пили, я получил звонок. От участкового. На окраине лесопарка, в районе старых дач, грибники нашли… вещи.

Он сделал паузу, выжидая её реакцию. Олеся почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Какие вещи?

– Ярко-розовую косынку. И дамскую перчатку, тоже розовую, из той же дешёвой синтетики. Буквально в пятидесяти метрах от того места, где ваш Палыч, по словам бомжа, бежал вечером. Вещи сунуты под старый валежник, но не особо старательно. Как будто спешили, или не рассчитывали, что кто-то полезет в эту глушь в такую погоду.

– Это… её стиль, – тихо сказала Олеся.

– Её стиль, – мрачно подтвердил Петренко. – И теперь у меня есть формальный повод не просто болтаться вокруг, а кое-что предпринять. Участок оцепили, вещи изъяли, будут пытаться искать отпечатки, но на ткани, на морозе и влаге… – он махнул рукой, – чудес не жди. Но факт есть. Её личные вещи найдены в лесу рядом с местом, где её муж был замечен в состоянии, мягко говоря, нервного возбуждения. Это уже не «уехала к подруге». Это повод для серьёзного разговора.

Он посмотрел на неё, и в его глазах читалось не упрёк, а скорее усталое признание: твои опасения были не на пустом месте.

– Я была у него вчера, – сказала Олеся. – У Палыча дома.

Петренко замер. Мгновенная перемена: из раздражённого зверя он превратился в сфокусированного хищника.

– Вы… что? – голос стал тихим и очень опасным.

– Он сказал, что она играла. Всю жизнь играла в богатство. Что дети от неё сбежали. Что они жили на его зарплату. И что она рылась по помойкам в поисках журналов для своих фантазий.

– И? – Петренко не отводил от неё взгляда.

– И когда я спросила про землю, про пустырь и «Лесную Гавань», он взорвался. Сказал: «Какие деньги?! Какая земля?!». Но это было не просто отрицание. Это был испуг. Или ярость. Он знает что-то. Или догадывается. И он боится, что её игра в богатую привела к чему-то реальному и опасному.

Петренко закрыл глаза на секунду, переваривая информацию. Когда открыл, в них был уже чистый, холодный расчёт.

– Земля. Чёрт. Значит, тянем эту нить. Грибники, нашедшие вещи… один из них – член правления ТСЖ «Уют». Случайность? Не верю. Он как раз и начал рассказывать участковому про «какую-то нервную бабу», которая тут недавно крутилась, что-то высматривала. Под описанием Натальи Александровны подходит. Значит, она тут была. Лично. И не просто так. Она что-то смотрела, мерила, считала. В своём розовом. В лесу.