Альбина Счастливая – Теорема Рыбалко. Закон больших чисел (страница 3)

«Пустяк». Что было пустяком? Опоздание? Не сделанный вовремя отчёт? Или что-то более серьёзное, что Наталья Александровна пыталась убедительно для себя назвать пустяком?

В этот момент дверь кабинета скрипнула. Олеся резко выпрямилась. На пороге стоял Палыч. Он посмотрел на неё своими плоскими, водянистыми глазами. В руках он держал связку ключей.

– Ключи забыла, – произнёс он своим глухим голосом, словно объясняясь. – Закрывать надо.

– Да, я… сдала отчёт, – сказала Олеся, чувствуя лёгкую неловкость, как школьница, пойманная на подглядывании.

Он кивнул, вошёл и потянулся к ключам на стене возле шкафа. Его движения были медленными, точными. Он пах лёгким запахом металла и сосновой хвои – странное сочетание.

– Наталья Александровна не придёт сегодня? – спросила Олеся, стараясь звучать нейтрально.

– Не придёт, – ответил он, не оборачиваясь. – Дела. Уехала.

– Надолго?

Он наконец повернулся, вставив ключ в замок ящика стола. Его взгляд скользнул по ней.

– Кто её знает. Нагуляется – вернётся.

Тон был тем же, каким он говорил о забытом зонте. «Она много чего забывает». Безразличная констатация. Не беспокойство мужа, не раздражение. Пустота.

Он вынул из ящика какую-то папку, сунул её под мышку, провернул ключ и вытащил его из замка.

– Всё, – сказал он и вышел, оставив дверь открытой.

Олеся стояла посреди кабинета, пропитанного сладкими духами и фальшью. Уравнение усложнялось. Исчезла яркая, шумная переменная. Молчаливая константа ведёт себя ровно так, как и должна: без эмоций, выполняя рутинные действия. Слишком ровно. Слишком правильно. В математике такая безупречная симметрия часто указывает на скрытый изъян, на ошибку, искусно замаскированную.

Она вышла из школы поздно, когда начало смеркаться. Фонари во дворе ещё не зажглись, и окна в панельных гигантах «Сосновой Рощи» загорались жёлтыми точками одна за другой. Олеся остановилась, глядя на свой дом. В одном из подъездов, на первом этаже, горел свет в её окне. Барсик ждал.

И в этот момент она увидела его. На лавочке у детской площадки, под одним из редких фонарей, сидел Палыч. Он не бежал. Он просто сидел, согнувшись, оперев локти на колени. В руках он держал мобильный телефон и смотрел на его тёмный экран. Освещённое снизу светом фонаря, его лицо казалось высеченным из камня – тяжёлым, усталым и бесконечно одиноким. Это была не поза человека, чья жена «уехала по делам». Это была поза ожидания. Или раскаяния. Или того и другого сразу.

Он вдруг резко поднял голову, словно почувствовал её взгляд. Их глаза встретились через полутьму школьного двора. Он не кивнул, не отвернулся. Он просто смотрел несколько секунд, потом медленно, с трудом, словно преодолевая невидимое сопротивление, опустил взгляд обратно на телефон.

Олеся пошла домой, ощущая холодок уже не снаружи, а внутри. Первая аксиома этого странного дня была установлена: исчезновение Натальи Александровны не было запланированным антрактом в её спектакле. Оно было сбоем. А сбой в любой системе – это либо случайная ошибка, либо симптом более глубокой поломки. И каждая из этих гипотез вела в тёмный лес, где бежал молчаливый человек с пустым взглядом.

Глава четвертая

В своей новой квартире Олеся Федоровна старалась выстраивать строгий, почти монастырский распорядок. Вечерний чай, проверка тетрадей, полчаса чтения (желательно не детективов), кормление Барсика. Ритуалы создавали иллюзию контроля, островки предсказуемости в мире, который слишком часто оказывался иррациональным.

Сегодня ритуал дал сбой. Чай остывал нетронутый, а взгляд раз за разом соскальзывал со страниц ученических работ к тёмному окну, за которым угадывались контуры лесопарка. Образ Палыча, сидящего на лавочке с потухшим телефоном, врезался в память. Это была не картинка для сплетен. Это была теорема. Необъяснённая, тревожная.

Барсик, свернувшись калачиком на стопке тетрадей, внезапно поднял голову, насторожил уши и уставился на стену. Олеся прислушалась. Из соседней квартиры – нет, скорее, из подъезда или с лестничной клетки – доносились приглушённые, но резкие голоса. Мужской, хриплый от злости, и женский, визгливый.

– …я тебе говорила, что он опять воду забыл выключить! Полкоридора залил!

– Отстань! Я уставший!

– А я, по-твоему, железная? Иди смотри сам, что там у тебя…

– Да заткнись ты!

Хлопнула дверь. Наступила тяжёлая тишина, ещё более выразительная, чем ссора. Обычная бытовая буря в панельном море. Но Олеся замерла. Она узнала этот хриплый, проглотивший тонну махорки голос. Это был не просто сосед. Это был голос, который она слышала сквозь решётку в СИЗО, сквозь гул собственного страха. Голос капитана Петренко.

Он здесь. Не просто «в том же районе». В том же доме.

Логика подсказывала, что в этом нет ничего сверхъестественного. Район новый, дома сдаются, полицейских распределяют по служебному жилью. Случайное совпадение. Но её внутренний математик, тот, что видел закономерности в хаосе, ехидно усмехнулся: вероятность такого «случайного» соседства после всего, что было, стремилась к нулю. Это была не случайность. Это была либо чья-то злая шутка, либо… продолжение. Незавершённое уравнение, требующее нового решения.

Она встала, подошла к двери, прислушалась. В подъезде было тихо. Даже слишком. Решение пришло мгновенно и было, как всё у неё, прозаично-практичным. Пора выносить мусор.

С пакетом в руке она вышла на площадку. Лестничная клетка блестела свежей краской и ещё пахла чем-то кисловатым – новой жизнью, которая неохотно приживалась в бетонных коробках. Мусоропровод находился в нише рядом с лифтом. Когда она протянула руку, чтобы открыть чугунную дверцу, из лифта вышел он.

Капитан Петренко был в растянутом тёмном свитере и тренировочных штанах. В руках он нёс сетку с двумя полулитровыми бутылками кефира и батоном. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел стертым, как монета, долго бывшая в обращении. Черты лица заострились, под глазами легли густые, синеватые тени. Увидев её, он остановился на долю секунды, но его глаза – эти умные, пронзительные и теперь насквозь циничные глаза – не выразили ни малейшего удивления. Только глухую, привычную усталость.

– Рыбалко, – произнёс он, и это звучало не как приветствие, а как констатация факта. – Значит, правда.

– Капитан, – кивнула Олеся, отпуская пакет в чёрную пасть мусоропровода. Грохот падающих отходов заполнил неловкую паузу. – Вы… здесь живёте?

– Временно, – отрезал он, делая шаг к своей двери, которая, Олеся теперь заметила, была прямо напротив мусоропровода. Не лучший вид из окна, должно быть. – Ссылка, так сказать. Районный отдел – это вам не центральный аппарат. Тут и жильё соответствует.

Он вставил ключ в замок, но не повернул его, а обернулся к ней. Взгляд его скользнул по её лицу, будто считывая информацию.

– А вы? Взамен старого?

– Да. Выделили здесь.

– Удобно, – произнёс он с каким-то горьким намёком. – Теперь по соседству. Если что – милиция рядом. Точнее, полиция.

Он распахнул дверь. Мелькнул вид почти пустой прихожей: одна вешалка, пара коробок.

– Петренко, – сказала Олеся, и он снова замер. Она редко называла его по фамилии без звания. – У нас… в школе. Пропал человек.

Он медленно обернулся. В его позе появилась едва уловимая напряжённость, змеиная готовность к броску, которую не могла скрыть даже усталость.

– Кто? Ученик?

– Нет. Завуч. Женщина. Наталья Александровна Гомонова.

– Возраст?

– За пятьдесят.

Он выдохнул, и напряжение спало, сменившись разочарованием и той самой циничной усталостью.

– Рыбалко, – сказал он почти мягко, как говорят с ребёнком, который боится темноты. – Взрослые, дееспособные люди имеют право на исчезновение. Особенно женщины в кризисе среднего возраста, у которых мужья… – он мотнул головой в сторону своей закрывшейся двери, откуда опять послышались приглушённые крики перепалки, – «уставшие». Они сбегают к любовникам, в секты, на море в одиночку. Находят себя. Или теряют, что тоже вариант. Это случается каждый день. Чаще всего они находятся. Пьяные, растерянные или с просроченным паспортом.

– Её муж не выглядит растерянным, – тихо, но чётко сказала Олеся. – Он выглядит так, будто её отсутствие… входит в его расписание. Он сказал: «Нагуляется – вернётся».

Петренко прищурился. Профессиональный интерес, крошечная искорка, тлеющая под пеплом равнодушия, всё же вспыхнула.

– Подозрительный муж – это классика. В девяти случаях из десяти он и есть причина. В десятом – просто сволочь, которой всё равно. Вызовите участкового, напишите заявление. Пусть проведут беседу. С мужиком, с роднёй.

– А вы? – спросила она прямо.

Он рассмеялся коротким, сухим, беззвучным смехом.

– Я? Я теперь расследую кражи велосипедов из подъездов и делаю вид, что верю объяснениям местных наркоманов. У меня нет полномочий бросаться на поиски каждой скучающей завучихи. Да и желания, честно говоря, тоже.

Он снова повернулся к двери.

– Петренко, – снова остановила его Олеся. – Она не просто «скучающая». Она… живёт в выдуманном мире. И этот мир вдруг резко закончился. Без антракта.

Он стоял спиной к ней несколько секунд. Потом вздохнул.

– Ладно. Давайте ваши данные. Завтра утром, перед работой. Восемь. У гаража, во дворе. Не у моего порога.

Он кивнул на свою дверь.

– Мне и так тут покоя не дают. Приносите всё, что есть. Но, Рыбалко, – его голос стал твёрдым и холодным, как сталь, – это консультация. Не самодеятельность. Вы учитель. Помните об этом. И ради всего святого, не лезьте к этому мужу одна.