Альбина Счастливая – Дьявольское сольфеджио (страница 4)
Маргарита понимала. Она понимала слишком хорошо. Слишком.
– Я не буду пока передавать это заявление дальше, – сурово сказала директор, сложив руки домиком. – Вы – наш опытный, уважаемый педагог с многолетним стажем. Разберитесь с этой… ситуацией. Успокойте родительницу. Верните ребенку способность к общению на обычном, неоперном русском языке. И, ради всего святого, пусть он перестанет пугать кота семьи снизу. Там живет судья в отставке, и он уже звонил мне, интересуясь, не проводим ли мы у себя испытания акустического оружия.
Выйдя из кабинета директора, Маргарита почувствовала, как у неё в сумочке слабо, но настойчиво завибрировал телефон. На экране горел зловеще знакомый номер: 739-66-66. Сердце её упало куда-то в район икр.
Она с дрожью в коленках и пальцах ответила, забившись в глухой угол коридора, где пахло старой краской и тайной.
– Ну что, Маргарита Павловна? – послышался бархатный, сладкий, как три яда в коктейле, голос Асмодея. – Получаете обратную связь от клиентов? Я слышал, есть некоторые… нарекания по качеству оказания услуги.
– Вы слышали? От кого?! От самого… ну, вы знаете… Главного Критика? – прошипела она в трубку, прикрывая рот ладонью.
– У нас везде есть свои уши. И свои… жаждущие справедливости души, готовые на многое за положительный отзыв в Книге Жалоб. Так вот, наша техническая поддержка проанализировала ваш случай. Проблема, судя по всему, в пункте 4г, подпункт «эпсилон»: «Инструмент обязуется обеспечить беспрепятственное прохождение звуковой волны повышенной мощности, не учитывая культурно-лингвистические особенности региона и архитектурные особенности жилых построек хрущёвской эпохи». Проще говоря, адская мощь прорвалась, но канал был открыт слишком широко и случайно подключился к ближайшему доступному источнику «пафосной вокализации» – к архивам Миланского оперного театра около 1887 года. Витя теперь говорит на диалекте, на котором последний раз изъяснялись в Ла Скала при постановке «Отелло».
– Что же мне делать? – чуть не плача, спросила Маргарита, чувствуя, как её профессиональная репутация уплывает в канализацию вместе с ипотечными перспективами.
– Клиент недоволен. Это бьет по нашей общей репутации. Вам нужно или исправить дефект (для этого нужно заполнить форму 666-бис в трёх экземплярах и получить визу от старшего беса-настройщика, а он в отпуске до Великого поста), или обеспечить такого уровня восторг, чтобы клиент забыл о всех недостатках. Второе, поверьте, предпочтительнее и быстрее. Наш отдел маркетинга и соблазнов предлагает вам стимулировать мать клиента подать заявку на шоу «Голос. Дети». Там как раз ценятся такие… нетривиальные данные. А мы со своей стороны подключимся к лайкам, накрутке просмотров и обеспечим пару-тройку трогательных историй в прессе о мальчике-гении из глубинки. Это должно закрыть вопрос с жалобой.
– Но он же не может говорить нормально! Как он будет общаться с наставниками?
– Маргарита Павловна, дорогая, на «Голосе» говорят только о повышении производительности! Он может просто промычать что-то трогательное про бабушку и её поляну, а затем разразиться арией, от которой у Дмитрия Нагиева на глазах выступят слезы умиления. Это будет смотреться как застенчивость гения. Делайте так. И, кстати, не забывайте о плане на квартал. Вам нужно обеспечить ещё две… э-э-э… успешные сделки до конца месяца. Удачи! Асмодей, out.
Связь прервалась. Маргарита прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, мечтая, чтобы она поглотила её целиком. Теперь ей нужно было не только бороться с последствиями сделки с Дьяволом, но и заниматься полноценным пиар-сопровождением своего проклятого ученика, уговаривая его мать штурмовать телевизионные вершины. И найти ещё двух несчастных, чьи родители были бы достаточно тщеславны, чтобы продать душу ребёнка за минутную славу.
Потерянная в своих мыслях, она вышла из школы и увидела на детской площадке маму другой своей ученицы – Алисы. Женщина с тоской, граничащей с отчаянием, смотрела, как её дочь, вместо того чтобы кататься с горки или качаться на качелях, прикладывает ухо к железному бортику, словно прислушиваясь к чему-то.
– Онo гудит, – безразличным тоном констатировала Алиса, поворачиваясь к матери. – Гудит ля-бемолем. Очень грустно и фальшиво. Идиллическая секста не выдерживается.
Мама Алисы тяжело вздохнула, поймав встревоженный взгляд Маргариты Павловны. В её глазах читалась надежда, от которой у Маргариты стало не по себе.
– Маргарита Павловна, вы же специалист… Скажите, бывает у детей такой… слишком идеальный слух? Она всю дорогу домой вчера плакала, что дверь в подъезде скрипит не в той тональности, а ветер воет откровенным диссонансом, и ей это физически больно слушать. Говорит, в трубах что-то постоянно играет минорными трезвучиями…
Маргарита почувствовала, как в кармане её пиджака сам собой материализуется знакомый шершавый листок пергамента. Ипотека в сумочке зловеще, по-хозяйски пошелестела, напоминая о себе.
– Бывает, – хрипло, почти демоническим шёпотом ответила она, и на губах её появилась слабая, вымученная улыбка. – У меня есть на этот случай одна… уникальная методика. Очень эффективная. Мы можем её обсудить.
Глава 6
Мама Алисы, женщина по имени Светлана, смотрела на Маргариту Павловну с таким обреченным обожанием, словно та была не учительницей сольфеджио, а верховным жрецом, способным изгнать злых духов, насылающих фальшивые ноты на бытовую технику. Сама Алиса, худенькая девочка-тростиночка с огромными, словно бы всепоглощающими звук глазами, сидела за стареньким школьным роялем и не играла, а лишь легонько водила кончиками пальцев по пыльным клавишам, не нажимая на них. Казалось, она боялась нарушить ту идеальную, выстроенную по камертону тишину, которая царила в ее голове и которую так грубо рвали окружающие звуки.
– Она слышит всё, Маргарита Павловна, – с надрывом шептала Светлана, пока Алиса была поглощена своим беззвучным музицированием. – Капает кран на кухне – она говорит, что это фальшивая нота «соль-диез», и не может уснуть, пока мы не вызовем сантехника. Соседи сверху включают стиральную машинку – она определяет, что у нее барабан расстроен и вращается в тональности си-минор, и заходится в тихом, безутешном плаче. Плачет потому, что это грустная, трагическая тональность. А вчера… вчера она заявила, что холодильник на кухне «гудит с придыханием на полтора цента ниже ре-бемоля» и что это «невыносимо диссонирует с гудением люстры». Мы уже не знаем, что делать. Муж предлагает переехать в глухой лес, но я уверена, что и там она услышит, как сосны звучат в неправильном ладу.
Сердце Маргариты сжалось от неподдельной жалости к девочке и её измученной семье. Но потом её взгляд машинально скользнул в сторону сумочки, где лежало то самое, вечно шелестящее злополучное письмо из банка. В голове всплыл бархатный голос Асмодея:
– Абсолютный слух, Светлана, – с набивавшим оскомину враньем начала Маргарита, – это и великое благословение, и великое проклятие. Мозг Алисы воспринимает мир не как набор безразличных бытовых шумов, а как гигантскую, вечно звучащую и зачастую ужасно фальшивящую симфонию. Без строгой духовной дисциплины и правильного… э-э-э… канала для этого дара, это может привести к полной сенсорной и эмоциональной перегрузке.
– Канала? – с надеждой, вспыхнувшей в глазах, переспросила мать, ухватившись за это слово, как тонущий за соломинку.
– Мы можем научить её не просто слышать, а… фильтровать. Синхронизироваться с мировой гармонией. Отсекать ненужный, грубый шум и воспринимать только чистую, совершенную, математически выверенную музыку мироздания, – Маргарита сама поражалась, какая сладкая, липкая чушь несется из её рта, и мысленно благодарила Асмодея за этот дьявольский дар убеждения. Она вытащила из папки с нотами очередной лист пергамента. Этот был тоньше предыдущих, почти невесомый, и слегка вибрировал в руках, издавая едва слышный, но идеально чистый унисон. – Это особая, древняя медитативно-музыкальная практика. Нужно лишь её добровольное согласие.
– Да, конечно! Что нужно подписать? Заявление? Договор? Мы на всё готовы! – Светлана была готова подписать что угодно, даже обязательство о неразглашении государственной тайны, лишь бы дочь перестала страдать.
Алиса, тем временем, оторвалась от клавиш и приложила ухо к потрескавшейся крышке рояля, прислушиваясь к чему-то внутри.
– Он спит, – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала не боль, а нежность. – И видит сон. В тональности до-мажор. Очень светлый и счастливый сон. Слышите? Трезвучие…
Маргарита с трудом заставила себя протянуть зловещий пергамент и свою несчастную красную ручку Алисе. Девочка посмотрела на бумагу не со страхом, а с живым любопытством.
– Она поёт, – сказала Алиса, прикоснувшись к пергаменту пальцем. – Вся бумажка. Тихо-тихо. Как комариный писк. Но очень стройно и красиво. Ни одной фальшивой ноты.