Альбина Нурисламова – Бриллиантовый берег (страница 28)
Я рассказывал, какая она была. Девушка-луч. Девушка-солнце.
Теперь Сара стала темная. Не злобная, во всяком случае, не как Снежная Королева. Но темная. Сложно объяснить, и все-таки попробую.
Помните, я случайно услышал разговор Сары и Милана? Он рассказывал, что некая сила изводит их семью: напоминает о давней измене отца, не дает спать, заставляя будильники срабатывать, подкидывает лезвия в одежду. В стакане матери-аллергика оказывается вода с лимоном; по ночам приходят сообщения от Омара, умершего в детстве лучшего друга Милана.
Как нечто в отеле генерировало горе, тоску, вину, боль, заставляя людей испытывать эти чувства, так и от нынешней Сары, которая прежде излучала добро и свет, ныне тянуло мраком и безысходностью.
«Нечего тебе здесь делать, — сказала она. — Уезжай, калека».
Пока была жива, Сара не сказала мне ни слова. Когда умерла, стала гнать прочь. Но я в тот миг думал не об этом, а о том, что нормальный порядок вещей нарушен. Картина мира сорвалась с гвоздя, на котором висела.
Погибнув за пределами «Бриллиантового берега», Сара по неведомой причине появилась здесь. Что вытянуло ее из вечности, из мира мертвых? Почему она и остальные люди (их тени, призраки) оказались пойманными в ловушку?
Не знаю. Скажу честно, не понимаю, кто или что стоит за происходящим. Даже сейчас, когда решил записать в мысленный дневник события последних дней, я не понимаю этого до конца, есть лишь ряд догадок и подозрений.
Возможно, всему виной пространственно-временная аномалия. Вы помните, я писал про периодически наступающую в отеле «сдвинутость» времени, когда часы то тянутся, как карамель, то проносятся со сверхзвуковой скоростью? Может, время здесь по какой-то причине искривлено настолько, что года накладываются друг на друга слоями, наподобие коржей в торте?
Или это чья-то злая воля? Явно нечеловеческая, у человека не хватит сил, но чья? Кто удерживает тех, кому давно пора проститься с миром живых?
Обитатели «Бриллиантового берега» напоминают меня самого. Они тоже заперты: я заперт в неподвижном теле, а они — в здании отеля. Я болен, а что с ними? Почему они не уходят?
Как много вопросительных знаков. Как мало ответов.
Сейчас, когда я вкратце рассказал обо всем, о чем собирался, поделился подозрениями, настало время перейти к главному событию: к тому, как я чуть не утонул.
И тому, что случилось потом.
Глава вторая
Скажу правду: я боюсь. Отель меня пугает. Некоторые хмыкнут: зачем тебе держаться за жизнь, парень? Что в твоей жизни хорошего, за что стоило бы уцепиться, спасая себя?
Но хорошего много. Со стороны может показаться, что чья угодно жизнь слишком дурна, тяжела и нелепа, чтобы ею дорожить. Кого-то беспросветная нищета заедает, другой болен или уродлив собою, третий не способен найти себе применения, мечется и совершает трагические ошибки, четвертый одинок и так далее.
А спросите, готовы ли они умереть? Избавить себя от мучений, обрести покой? Думаю, ясно, что каждый из них ответит.
Вот и я так. Люблю свою жизнь. Люблю маму, наши с ней долгие разговоры; свою комнату, наш красивый дом, где все устроено так, чтобы мне было удобно; люблю книги и фильмы, мои мысленные дневники. А прямо сейчас у меня есть море, солнце, огромное небо. Есть Боб, к которому я привязался. Я не готов отказаться от всего этого!
Но дело не в смерти как таковой. Умереть — это еще ничего. Все умирают, никто не может жить вечно.
Дело в посмертии, в том, что будет после. Когда я вижу тени людей, которые жили нормальной жизнью, радовались и страдали, добивались целей, верили и надеялись, а потом, закончив земной путь, продолжают существовать здесь, в плену «Бриллиантового берега», меня бьет дрожь.
Я слушал рассказ Катарины про Милана и Пауля, видел показанный ею билет, который Катарина умудрилась забрать из прошлого, и вспоминал про Снежную Королеву, Сару, старушку в белом и ее спутника, про толстяка в ресторане и ночного незнакомца, что посещает наш с Бобом номер, про многих других, угодивших в капкан отеля.
Какая жуть, какая несправедливость — попасть после смерти сюда, блуждать по отелю, подчиняться цели… Какой? Чьей? Наверняка недоброй!
Нет, нет.
Поэтому я отчаянно трушу, чего уж там. Жмусь к Бобу, как котенок (фигурально выражаясь, вы понимаете). Прошу его не оставлять меня одного, не затворять двери спальни. Боюсь остаться в темноте и лежать без сна, но и заснуть страшно тоже, ведь никогда не знаешь, кто окажется рядом, когда проснешься.
Хотите одно признание? Вернее,
Могу ходить и даже бегать. И даже летать. И даже сквозь стены.
Нет, я не сошел с ума. Речь о том, что я передвигаюсь, когда мозг отключается. Говоря «отключается», я имею в виду не сны, не метафорические фантазии спящего мозга. Периодически, время от времени, меня выбрасывает из тела, и тогда я становлюсь более подвижным, чем другие люди.
Правда, это случается редко. Но мне не чудится, и я сейчас докажу вам.
Только скажу сначала, что ходить и бегать — это прекрасно. Напрасно вы принимаете это как должное, не цените, не благодарите Вселенную за этот дар. Предлагаю вам поставить эксперимент: хотя бы один день просидеть, не вставая. Вы поймете, что попить воды, поесть, включить компьютер, взять книгу или теплую кофту, переодеться, погладить кота, открыть окошко, сходить в туалет, вымыть руки — абсолютно все превратится в проблему, которую не решить без посторонней помощи.
Моменты свободного передвижения (крайне редкие) бесценны для меня. Больно после возвращения снова обнаруживать себя калекой.
Думаю, когда был маленьким, пока мне не исполнилось лет семь или восемь, такое происходило чаще. Но те далекие путешествия остались в прошлом, исчезли из моей памяти. Помню лишь ощущение внутреннего могущества, щекочущее, странное чувство, будто я — волшебник, который до поры до времени скрывает от всех свою суперспособность.
По мере того как я рос, это ощущение пропадало.
Теперь мне семнадцать, и к сегодняшнему дню я помню два случая, когда путешествовал, выбравшись из тела. Третий произошел в «Бриллиантовом отеле», и о нем — чуть позже. Интересно, что в сознательном возрасте это всегда происходило со мной, когда я, высокопарно выражаясь, оказывался между жизнью и смертью.
Расскажу о тех случаях, это важно.
Мне было десять, когда я заболел двусторонней пневмонией. Мама всегда старается уберечь меня от простуды и сезонных инфекций, иммунитет мой оставляет желать лучшего, но тогда я все же заболел. Быстро поправиться не получилось, к ОРВИ присоединилось осложнение.
Как-то раз, на пике болезни, я заснул и, как мне показалось, проснулся среди ночи. Дальше я понял, что могу не лежать колодой, а откинуть тяжелое одеяло и встать.
На пол. Ногами!
Что я и сделал. А потом оглянулся и увидел в свете ночника себя самого, распластанного на кровати, жалкого. Глаза закрыты, кожа бледная, но щеки горят от жара, от высокой температуры. Согласен, сцена чуток киношная. Возможно, объясняется это тем, что снимавшие подобное в фильмах знали, как это происходит в действительности.
Я без сожаления оставил свое тело на кровати и пробежался по комнате. Вспорхнул под потолок, опустился снова на пол, вылетел в коридор.
Всего, что происходило, описать в деталях не смогу. Перескажу короткий эпизод, из которого вы поймете, что моя история — это не фантазия. А полный отчет (смешно смотрится канцеляризм, верно?) предоставить не то чтобы желания нет — возможность отсутствует! Пробудившись, я не в состоянии удержать в сознании свои передвижения, впечатления, полученную информацию. Обидно, разочаровывающе. Стараюсь не забыть, однако не получается. Проснуться — это как проветрить комнату: запахи улетучиваются, процесс неостановим.
Поэтому и о последнем своем путешествии, которое случилось только что, я расскажу немногое. Не помню, хотя точно знаю, что видел и осознал нечто крайне важное. То, что поможет…
Чему-то.
Или кому-то.
Однако вернемся в прошлое. Я вошел-влетел в гостиную. Помню раздвижные стеклянные двери, к которым снаружи прилипла тьма. Мама сидела в кресле и плакала, комкая в руках носовой платок, а рядом стоял доктор, который меня лечил в ту пору.
Важный, представительный: благородные седины, очки, кругленькое брюшко и округлые же щечки. Лицо скорбное, но ясно, что скорбь показная: положено стоять с такой миной, сообщая матери, что ее ребенок, возможно, не доживет до утра.
Я не слышал этих слов, но откуда-то знал, что за некоторое время до моего появления доктор их произнес. Мама с врачом не видели меня. Так хотелось обнять маму, успокоить, сказать, что все в порядке, но я понимал, это бесполезно, и не пытался дать знак, что нахожусь в комнате.
— Послушайте меня, прошу вас, — бархатистым голосом произнес доктор. — Постарайтесь смириться и осознать: уйти — наилучший выход для мальчика.
Мама медленно подняла голов и отняла руки от лица. Смотрела на врача, словно не веря, что вправду слышит его. Доктор не заметил выражения ее глаз и продолжал: