Альбина Емцева – Реставрация душ. Василиса. Дорога домой (страница 13)

Последней каплей стал разговор за неделю до конца августа. Они сидели в парке, и он внезапно сказал:

– Знаешь, отец получает новое назначение. В конце октября мы уезжаем. В Сингапур.

Мир накренился.

– Надолго? – глухо спросила она.

– На пару лет, наверное. – Он взял её руку. – Но это же не конец. Есть самолёты. Интернет. Я буду приезжать.

Она смотрела на их сцепленные руки. Его большие, тёплые, с идеальным маникюром. Её с коротко остриженными ногтями, со шрамом от крепления на большом пальце.

– А я? – спросила она тихо. – Я что, полечу в Сингапур?

– Почему нет? – он засмеялся, как будто это была самая простая вещь на свете. – Увидишь мир. Бросишь всё это… – он неопределённо махнул рукой в сторону, где вдалеке виднелись корпуса Крылатского. – Начнёшь новую жизнь.

«Бросишь всё это». Он сказал это так легко. Как будто речь шла о старой куртке. А не о её мире. Не о деле всей её жизни.

– Я не могу бросить, – сказала она ещё тише. – Это не просто «всё это». Это я.

Он помолчал, потом вздохнул и обнял её.

– Ладно, ладно. Не будем сейчас об этом. У нас ещё есть время.

Но времени не было. Оно истекло в тот же день, просто она ещё не знала.

Отъезд Антона в середине октября был для Василисы не концом, а болезненной проверкой на прочность. Их мир, такой тесный и насыщенный в Москве, растянулся в тонкую, зыбкую нить. Он стал цифровым призраком: голосом в трубке поздно вечером, вспышкой сообщения на экране телефона, пикселями на фотографиях из другого полушария.

Первые недели были полны эйфории преодоления расстояния. Они говорили по ночам, когда в Сингапуре был вечер, а в Москве – глубокая ночь. Он описывал футуристический город-сад, море огней в порту, бассейны на небоскребах. Она, засыпая у окна под утренний снегопад, рассказывала ему о каждой тренировке, о каждом микроскопическом прогрессе: «Сегодня Сергей Иванович сказал, что работа стопы стала чище» или «Чувствую, как левый кант снова слушается». Он называл ее «моя чемпионка» и «железная леди», и от этих слов в груди распускалось теплое, тревожное чувство вины ведь она сокращала тренировки, чтобы быть на связи, и думала о нем на затяжном вираже, где нужно было думать только о скорости.

Постепенно разница во времени и в ритме жизни стала брать свое. Его «доброе утро» приходило, когда она заканчивала изнурительную вечернюю «каталку». Ее длинные, эмоциональные сообщения о страхе перед предстоящими сборами он читал спустя часы, отвечая сжато: «Ты справишься. Ты лучшая». Его мир наполнялся новыми лицами, проектами, поездками в соседние страны. Ее мир сузился до границ склона, спортивного зала и боли в мышцах. В его рассказах все чаще мелькало имя «Жюстин» – «помогает с адаптацией», «оказалась классным гидом», «у нее безумные связи». Василиса молча глотала комок в горле, глядя на свои мозолистые ладони.

В ноябре пришло первое настоящее недопонимание. Он позвонил в разгар ее важнейших контрольных испытаний в Крылатском.

– Выключи телефон! – рявкнул Сергей Иванович, видя, как она смотрит на вибрирующий экран.

Она отвернулась, сжав аппарат в кулаке. Позвонила поздно вечером, вымотанная до дрожи.

– Ты где была? – спросил он, и в его голосе сквозь помехи слышалось легкое раздражение.

– На трассе. Были зачеты.

– А, ну да, твой храм, – он вздохнул. – Извини, просто хотел поделиться. Мы сегодня летали на уикенд в Бали. Невероятное место. Жаль, тебя не было.

Слова «жаль, тебя не было» прозвучали как приговор. Они обозначили реальность: его жизнь – это спонтанные полеты, ее жизнь – это график, составленный до минуты. Ее мечты были о конкретной трассе в Сочи. Его – обо всем мире, сразу.

Она стала писать реже, боясь показаться скучной. Он тоже. Их переписка превратилась в обмен сухими отчетами: «Сборы начались, жестко», «Защитил проект, все ок». Романтические эмодзи и старые шутки исчезли. Василиса заметила, что проверяет его обновления в соцсетях чаще, чем свою технику прохождения ворот. На одной из фотографий он был с группой молодых людей в дорогих куртках на яхте. Подпись: «Ищем смыслы где-то в Южно-Китайском море». Она в это время «искала смыслы» в пятнадцатом повторении силового упражнения, пока не начинало тошнить.

В середине декабря произошел разговор, который оставил глубокую царапину.

– Отец говорит, если я хорошо сдам эти экзамены, летом можно поехать в Альпы, – сказал он. – Может, присоединишься? Ты же к тому времени отвоюешь свое золото в Сочи.

– Антон, у меня после Сочи – другие сборы. Отбор на юниорский чемпионат мира. Летом – работа на трамплинах и акробатика.

На том конце провода повисла пауза.

– Понятно. Приоритеты. – В его голосе не было упрека, только усталая констатация. Именно это и ранило больше всего. Он как будто смирился с тем, что она – это ее спорт, и этому не будет конца.

– Это не просто приоритеты, – попыталась она объяснить, но слова потерялись. – Это я.

– Знаю, – коротко сказал он. – Потому ты и уникальна. Спокойной ночи, Василиса.

Перед Новым годом он прислал подарок дорогие наушники с шумоподавлением. «Чтобы мир не мешал твоей концентрации перед стартом». Подарок был идеальным, практичным и безличным. Она же подарила ему кропотливо собранный альбом: фотографии их московских мест, снимки Крылатского, ее рисунки трасс. Он поблагодарил тепло, но в голосе снова была та самая усталость человека, которому подарили тяжелую, но милую ношу из прошлого.

Новый, 2009 год она встречала на предновогодних сборах в Подмосковье. Телефон взорвался в полночь. Десятки сообщений от родных, от одноклассников, от коллег по спорту. Его сообщение пришло с опозданием в сорок минут.

«С Новым годом! Пусть он принесет тебе все, о чем мечтаешь. Жаль, что не вместе. A.»

Она прочла, глядя в темное окно спортбазы. За стеклом метель. Она представила его там, в летней, влажной ночи, среди блеска и чужих лиц. «Жаль, что не вместе». Эти слова теперь звучали как констатация факта, а не как сожаление.

В ту ночь она не могла уснуть. Мысли путались: траектория поворота и его улыбка, давление на кант и его фраза о «театральности» русской тоски, ледяной ветер на скоростном спуске и теплый бриз с Южно-Китайского моря. Она чувствовала себя разорванной. Чтобы быть с ним нужно было перестать быть собой. Чтобы быть собой нужно было его отпустить. Она была не готова ни к тому, ни к другому.

Это внутреннее разделение, эта постоянная мысленная тяга к другому полюсу земли стали ее тайной травмой. Она шла на тренировки с тенью в глазах. Сергей Иванович хмурился, видя ее отрешенный взгляд на склоне.

– Где ты, Громова? – рявкал он. – На трассе нужно жить, а не летать в мечтах!

Она вздрагивала и пыталась собраться. Но концентрация, та хрустальная, абсолютная сосредоточенность, которая была ее козырем, давала трещины. В самый ответственный момент подготовки ее мысли могли сорваться в пустоту, к далекому экрану телефона.

Последний звонок перед ее вылетом в Сочи состоялся за два дня. Он был веселым, немного сумбурным. Рассказывал о какой-то вечеринке. Потом спросил:

– Ты готова?

– Не знаю, – честно призналась она.

– Ты же моя воительница. Просто выйди и сделай это. Как всегда.

Это «как всегда» резануло слух. Он не видел, через что она проходит. Он видел миф, который сам же и создал.

Когда самолет в Сочи отрывался от взлетной полосы, Василиса сжала в руке ключ от пражской мастерской – тот самый, его первый подарок. Он был холодным и тяжелым. Символично, подумала она. Единственное, что осталось от всего этого, – красивый, бесполезный ключ, который ничего не открывал. Она положила его в карман и намертво застегнула молнию. Пора было закрыть эту дверь.

Но дверь в прошлое захлопнулась слишком поздно. Трещина, которую месяцы тоски, недосыпа и раздвоенности внимания проложили в ее психике, была уже слишком глубока.

Самолёт закладывал разворот над морем, и в иллюминаторе вдруг выросли горы. Не холмы, не увалы, а настоящие, грозные, заснеженные исполины, впивающиеся острыми пиками в низкое зимнее небо. Василиса прилипла лицом к холодному стеклу. Она видела фотографии, смотрела трансляции. Но живое присутствие этих каменных масс, их немой, давящий масштаб, заставило ёкнуть что-то под ложечкой. Не восторг. Благоговейный ужас.

– Красная Поляна, – сказал тренер сборной Москвы, мускулистый мужчина с лицом, обветренным не только московскими ветрами, сидевший рядом. – Красота-то какая. И трассы соответствующие.

Василиса молча кивнула. Её Крылатское, с его ухоженными, почти домашними склонами, с духом жареных сосисок и криков Сергея Ивановича, вдруг показалось игрушечным, ненастоящим. Здесь всё было по-настоящему. И от этой подлинности стало не по себе.

База, куда их привезли, была огромной, современной. Длинные коридоры, одинаковые двери, запах хлорки и пластика. В её двухместном номере уже ждала соседка – девочка из Дзержинска, коренастая, с весёлыми глазами. Она сразу начала разгружать сумку, вываливая гору спортивного питания.

– О, Громова! – бойко сказала она. – Читала про тебя. «Восходящая звезда Москвы». Ну, посмотрим, как здесь взойдёшь. Тут воздух другой. Давление.

Она сказала это без злобы, констатируя факт. Василиса промолчала, поставила свой скромный чемодан у кровати. У неё не было «звёздности». Была тяжёлая, выстраданная квалификация через московские отборы. И было чувство, что здесь, среди этих гор, она ровным счётом никто.