Альбина Емцева – Реставрация душ. Василиса. Дорога домой (страница 14)
На следующий день – первая тренировка. Их привезли к подножью трассы для гигантского слалома. Василиса вышла из автобуса, и холодный, колючий воздух Сочи ударил ей в лицо. Она подняла голову. Трасса уходила вверх, теряясь среди туманных выступов. Она казалась бесконечной. По краям – не привычные мягкие сетки, а жёсткие, синие пластиковые плиты ограждения. За ними – не пологий откос, а глубокий кулуар, уходящий вниз, в чащу тёмного, хвойного леса.
– Красота, – пробормотала соседка по номеру, и в её голосе прозвучало то же, что чувствовала Василиса: смесь восторга и страха.
Они поднялись на подъёмнике. Чем выше, тем тише становилось. Даже шум техники, готовящей трассу, казался приглушённым, поглощённым этой гигантской чашей гор. Наверху Василиса встала на снег, и ноги на мгновение подкосились – не от страха, а от незнакомого ощущения. Снег здесь был другим. Плотным, ледяным, с жёсткой, незнакомой кристаллической структурой. И склон… он был не просто наклонной плоскостью. Он жил. В нём чувствовались скрытые бугры, ледяные насты, непредсказуемые потоки воздуха.
Первый тренировочный спуск стал откровением. Она вышла на трассу, и её тело, воспитанное Сергеем Ивановичем на чёткой геометрии подмосковных склонов, взбунтовалось. Лёд визжал под кантом с пронзительным, незнакомым звуком. Порыв бокового ветра на открытом участке едва не выбил её из ворот. Она ехала скованно, «в пассив», как ругался бы её тренер, думая не о скорости, а о выживании. Финишировала с трясущимися руками.
Вечером в столовой царил гул голосов. Спортсмены из других регионов, более опытные, уже бывавшие на таких сборах, громко обсуждали трассу, тренеров, шутили. Василиса сидела в углу со своей тарелкой, чувствуя себя невидимкой. Она ловила обрывки разговоров: «…в прошлом году на этой же трассе Смирнова коленку разбила…», «…а ледянка на верхнем участке – просто убийственная, там все время теряют…». Каждое слово вбивало новый гвоздь тревоги.
Она позвонила домой. Мама, пытаясь скрыть волнение, говорила о пустяках: о том, что Даня получил пятёрку, о новом рецепте пирога у бабушки Лены. Папа спросил коротко: «Как горы?» – «Большие», – так же коротко ответила она. Сергею Ивановичу она звонить не решилась. Боялась услышать в его голосе разочарование или, что хуже, жалость.
Ночь прошла в тревожной дрёме. Она просыпалась от звука, которого не было – от воображаемого визга канта о сочинский лёд. Перед глазами стояла бесконечная синяя лента трассы, убегающая в пропасть.
Квалификация была назначена на утро. Ночь перед ней Василиса провела, сидя на кровати в полной темноте, обхватив колени руками. Паника, которую она научилась контролировать на склонах Крылатского, здесь, в этой безликой комнате, среди давящих гор, вырвалась на свободу. Её била мелкая дрожь. Мысли крутились по одному порочному кругу: «Я не справлюсь. Они все увидят, что я самозванка. Я опозорю себя, Москву, Сергея Ивановича. Лучше вообще не выходить».
Той же ночью, дом в Звенигороде
Темнота в доме под Звенигородом была не просто отсутствием света – она была плотной, укутывающей, как старое стёганое одеяло. В своей комнате Тася спала чутко, как всегда – её сон давно перестал быть убежищем, превратившись в ещё один канал восприятия. И в ту ночь канал этот открылся с леденящей ясностью.
Ей снилось – нет, не снилось. Она
Белое. Всё вокруг было ослепительно-белым и одновременно синим от холодного, безжалостного света. Снег. Не мягкий, звенигородский, а жёсткий, зернистый, как крошка стекла. И Василиса. Она лежала в этом снегу, неестественно скрученная, неподвижная. Яркий спортивный костюм казался кричащим пятном на фоне стерильной белизны. Лицо девочки было обращено к небу, вокруг суетились люди в красных куртках с белыми крестами. Их движения были резкими, профессиональными, но за этой профессиональностью Тася чувствовала липкий, холодный страх. Страх, который исходил не от них, а из самой сцены, из самого факта этого немого, неподвижного тела на снегу.
Видение не было сном в обычном смысле. Оно пришло не как картина, а как полное, всеобъемлющее
Тася резко села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках тяжёлыми ударами. Воздух в комнате казался ледяным. Она знала это чувство – необъяснимое, но абсолютное. Дар, долго дремавший в глубине, проснулся и кричал тревогой.
Не думая, на автомате, она накинула на плечи шерстяную шаль и босыми ногами вышла в тёмный коридор. Ей не нужен был свет – она знала каждый сантиметр этого дома. Она прошла мимо закрытой двери комнаты, где спали Лена и Сергей, и остановилась перед их спальней. Не постучала. Тихо открыла дверь.
В комнате пахло сном, тёплым одеялом и лекарственной мазью от Сергеиных старых суставов. Лена тихо посапывала. Сергей спал на спине, его лицо в полосе лунного света из окна казалось вырубленным из серого камня.
Тася подошла к его стороне кровати и тихо, но твёрдо положила руку ему на плечо.
– Серёжа. Проснись.
Он вздрогнул, фыркнул, глаза открылись мгновенно – привычка старого солдата.
– Тась? Что случилось? Плохо тебе?
– Нет. Василисе. С ней случится плохое. Завтра.
Сергей сел, протёр ладонью лицо. В его глазах мелькнуло привычное раздражение – он всегда скептически относился к её «видениям», считая их старческими причудами или переутомлением.
– Тася, опять сон приснился. У неё важные соревнования, конечно, волнуется девочка, вот тебе и…
– Не сон, – перебила она, и голос её прозвучал так тихо и так неумолимо, что Сергей замолчал. – Я видела. Она лежит в снегу. Врачи вокруг. Спина… у неё спина сломана.
Слова повисли в темноте, тяжёлые и нелепые. Сергей смотрел на неё, и теперь в его взгляде был уже не скепсис, а медленно нарастающий ужас. Он знал Тасю полвека. Знавал её странной, отстранённой, но никогда – лгуньей или истеричкой. И в её глазах сейчас горел тот самый холодный, пронзительный свет, который он видел лишь в самые тяжёлые моменты их общей жизни – перед смертью её матери, перед внезапным приездом давно потерянного родственника.
– Ты… уверена? – спросил он хрипло.
– Уверена. Как в том, что ночь сменится утром. Ей нужно позвонить. Сейчас. Не для того, чтобы отговорить – её не отговоришь. Ей нужно… ей нужно дать опору. Сказать, что она не одна. Иначе страх её сломает ещё до старта.
Лена зашевелилась, проснулась от шёпота.
– Что такое? Кто тут?
– Всё в порядке, Ленок, ложись, – быстро сказал Сергей, но его голос выдавал напряжение. – Тася, иди в кухню, чайник поставь. Я сейчас.
Он нащупал очки, накинул халат. В голове стучала одна мысль: «Бред. Полный бред. Но если это правда…» Он не мог допустить мысли о травме внучки. Но и проигнорировать предупреждение Таси, глядя на её бледное, напряжённое лицо в лунном свете, он тоже не мог.
В кухне, при тусклом свете ночника над плитой, Тася стояла у окна, кутаясь в шаль. Она не двигалась, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.
Сергей взял стационарный телефон с тяжёлой трубкой, достал из жилетки записную книжку с номером базы в Сочи. Его пальцы, привыкшие к точной работе с инструментами, дрожали.
– Что я ей скажу? – пробормотал он, набирая длинный номер. – «Привет, внучка, у тёти Таси было видение, что ты сломаешься, так что будь осторожнее»?
– Скажи, что мы с ней. Все, – не оборачиваясь, тихо произнесла Тася. – Что она везёт нас за собой. Как груз. Как силу.
Сергей не понял, но кивнул. В трубке послышались долгие гудки. Потом сонный, напряжённый голос Василисы: «Алло?»
И Сергей заговорил. Говорил о звёздах за окном, о тишине, о том, что они все здесь, с ней. Говорил ту странную, прекрасную метафору о пассажирах на её доске. Говорил, чтобы заглушить леденящий страх, навеянный словами Таси, и собственную дрожь в голосе. Он говорил, пока не услышал, как напряжение в голосе внучки немного спало, сменяясь усталыми слезами облегчения.
Когда он положил трубку, в кухне стояла тишина. Тася подошла, положила свою сухую, тёплую руку ему на сжатый кулак.
– Спасибо, Серёжа.
– Только бы это был бред, – сдавленно выдохнул он, снимая очки и протирая переносицу. – Только бы это всё оказалось глупостью.
Тася ничего не ответила. Она смотрела в чёрное окно, за которым таяла ночь. Она знала – это не глупость. Это была цена дара. Цена знания, которое приходило слишком поздно, чтобы предотвратить беду, но достаточно вовремя, чтобы послать в ночь несколько тёплых слов – последний якорь для девочки, которая завтра шагнёт в ледяную пропасть.
Утром, когда в Сочи Василиса выходила на старт, вспоминая дедовы слова, в Звенигороде Тася стояла на том же месте у кухонного окна. Она не смотрела телевизор. Она просто ждала. Знала, что звонок с известиями придёт скоро. И в её груди, рядом с леденящей тяжестью предвидения, теплился крошечный огонёк надежды – надежды на то, что её метафора, переданная через Сергея, станет для Василисы тем самым корсетом для души, который, возможно, удержит её от полного разлома, когда случится самое страшное.
В четыре утра зазвонил телефон. Не мама, не папа. Дед Сергей.