Альбина Емцева – Реставрация душ. Василиса. Дорога домой (страница 12)

Она остановилась и наконец посмотрела на него. Прямо. Он не шутил. Он говорил всерьёз.

– Знаю, – сказала она уже твёрже. – Это… как свободное падение. Только ты его контролируешь.

– Контролируемое падение, – повторил он, и его губы растянулись в улыбке. – Отличная формулировка. Можно я воспользуюсь?

Она пожала плечами, смущённая.

– Конечно.

– Спасибо. Знаешь, мне бы хотелось когда-нибудь посмотреть. На то, как ты катаешься. Если, конечно, это не сверхсекретная информация.

Они дошли до выхода. Он придержал для неё дверь. Простой жест, но сделанный так естественно, что она снова почувствовала себя неловко.

– Сезон кончился, – сказала она. – Снег растаял.

– Значит, придётся ждать следующей зимы, – улыбнулся он. – Или найти, чем заняться летом. До завтра, Василиса.

Он кивнул и пошёл своей машине с затемнёнными стеклами. Она же стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как по щекам разливается странный, смущающий жар.

На следующий день на её парте лежал не свёрток, а небольшая картонка. Внутри, на чёрном бархате, лежал старый, потемневший от времени ключ. К нему была приколота карточка с надписью ровным, наклонным почерком: «Нашёл на блошином рынке. Продавец сказал, он от двери в мастерскую скрипичных дел мастера где-то в Праге. Подумал, он может открыть что-то интересное. Храни его. А.».

Она взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым в руке. Глупая, романтическая безделушка. Но она носила его в кармане куртки весь день, и когда пальцы нащупывали холодный металл, на губы невольно наплывала улыбка.

Он начал искать её взгляд. Подходить на переменах. Сначала говорил о пустяках. О разнице в восприятии дождя («У вас он прямолинейный. Бам! И всё мокро. У нас он коварный, он пробирается за шиворот и точит нервы часами»). О смешных ошибках в русском («Почему «чайник» – это и сосуд, и профан? Это жестоко!»). Потом разговоры стали глубже. Он расспрашивал её о спорте не поверхностно, а вникая.

Он говорил с ней как с равной. Вернее, как с экспертом в области, где он был лишь любопытствующим туристом. И это меняло всё. В его присутствии она переставала быть «чокнутой спортсменкой». Она становилась Художником, как он её однажды назвал. А он был её первым зрителем, который действительно видел картину.

Однажды, в конце апреля, он предложил «исследовать город». Они отправились в обычный московский двор-колодец где-то в глубине Арбата. Сидели на холодных ступеньках чужого подъезда, пили купленный в ларьке слишком сладкий капучино, и он рассказывал о своём детстве между Лондоном и Женевой.

– Я никогда не знал, где мой дом, – сказал он просто, глядя на ржавые качели. – Всё время гость. Интересно, каково это – иметь место, которое всегда ждёт тебя обратно?

– А у тебя разве нет?

– Есть квартиры. Не дома. Твоё описание того места под Звенигородом… У меня такого не было.

Его откровенность обезоруживала. За маской уверенного, слегка циничного красавца скрывался тот же поиск, та же неуверенность, что и у неё. Только искал он не склон для прыжка, а точку опоры в мире.

Первое настоящее свидание случилось спонтанно. Он позвонил ей поздно вечером.

– Смотри в окно, – сказал его голос в трубке.

Она подошла. Напротив, на крыше соседней пятиэтажки, горел маленький, ровный огонёк. Свет фонарика.

– Это я, – сказал он. – Видишь?

– Вижу, – прошептала она, чувствуя, как безумно стучит сердце.

– Представь, что это сигнал. С нашего общего секретного поста. Спокойной ночи, Василиса.

На следующий день после школы он ждал её у ворот не на машине, а пешком.

– Пошли, – сказал он. – Покажешь мне место, где ты тренируешься летом.

Она повела его в Крылатское, на пустынный, унылый склон без снега. Трава, подъёмники зачехлены. Выглядело это печально.

– Вот, – сказала она с горьковатой улыбкой. – Мой второй дом. Без его главной составляющей.

Он внимательно осмотрелся, потом посмотрел на неё.

– Нет, – сказал он твёрдо. – Он здесь. Просто спит. И ты здесь. И это главное. – Он взял её руку. – Закрой глаза.

– Зачем?

– Просто закрой.

Она послушалась. Мир погрузился в темноту. Она чувствовала тепло его руки, слышала его дыхание и далёкий гул города.

– Теперь представь, – его голос звучал совсем близко, тихо. – Представь, что под ногами не трава, а идеальный, укатанный снег. Холодный воздух обжигает лёгкие. Ты стоишь на самом верху. Внизу – трасса. Твоя трасса. Ты её видишь?

Она кивнула, глаза были закрыты.

– Ты слышишь ветер? Чувствуешь, как доска ждёт твоего движения?

Она снова кивнула. Воображение, разбуженное его словами, работало ярко. Она почти чувствовала знакомый холод.

– А теперь… поехали.

Она инстинктивно сделала лёгкое движение корпусом, как перед стартом. И в этот момент он поцеловал её. Нежно, осторожно, в уголок губ. Её глаза распахнулись. Он стоял совсем близко, его карие глаза смотрели прямо в её, и в них не было ни насмешки, ни торжества. Была нежность. И что-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.

– Вот видишь, – прошептал он. – Даже без снега… здесь есть магия. Потому что ты её приносишь с собой.

Этот поцелуй, этот день, эти слова – всё смешалось в ней в один ослепительный, оглушительный вихрь. Она летела вниз по самому опасному склону в своей жизни, и имя ему была первая любовь. А он был её проводником, её зрителем, её открытием.

Началось время, которого не было в её расписании. Время ночных звонков, когда они говорили шёпотом о вещах, которые днём казались неважными. Время прогулок по городу, крошечные арт-галереи в переулках, крыши с видом на золотые купола, странные кафе, где играла музыка, которую она никогда не слышала. Время подарков, цветов, серебряный кулон в виде снежинки.

– Чтобы помнила, из чего ты сделана, – сказал он, надевая его ей на шею.

Она менялась. Теряла бдительность. Пропускала утренние пробежки, чтобы подольше поспать после долгого разговора с ним. Срезала силовую тренировку, чтобы успеть встретиться после школы. Один раз она не поехала на важные сборы по ОФП, сославшись на мигрень. Тренер, Сергей Иванович, ничего не сказал. Но когда она пришла на следующую тренировку, он дал ей такое задание на выносливость, что к концу у неё в глазах потемнело. Пока она стояла на коленях, пытаясь отдышаться, он подошёл и сказал тихо, так, чтобы не слышали другие:

– Лёд не прощает неверности, Громова. Он ждёт всего. А ты… ты теперь кому принадлежишь? Ему или склону?

Она не ответила. Не могла. Потому что в тот момент она и сама не знала ответа. Она принадлежала этому новому, головокружительному чувству, которое было слаще любого ощущения победы. Она была любима. Её, Василису Громову, с её мозолистыми руками и прямой речью, любил этот прекрасный, загадочный парень из другого мира. Это казалось чудом. И ради чуда можно было пожертвовать многим. Даже частью себя.

Но даже в раю случаются землетрясения. Первый толчок был лёгким, почти незаметным. Как-то раз она позвонила ему вечером, а трубку взял женский голос – молодой, насмешливый, с таким же, как у него, лёгким акцентом.

– Энтони занят. Кто спрашивает?

– Василиса.

– А-а, русская девочка-сноубордистка, – голос в трубке прозвучал снисходительно. – Он говорил. Подождите минуточку.

В трубке послышались приглушённые шаги, смех, потом его голос:

– Привет, извини, тут гости из Лондона. Перезвоню позже, хорошо?

Он перезвонил только через несколько дней, извинился, сказал, что скучал. Но фраза «русская девочка-сноубордистка» засела в мозгу как заноза. Для них, для его мира, она была именно так: русская. Девочка. Сноубордистка.

Второй толчок был сильнее. Она увидела его в центре, днём, выходящим из дорогого бутика. С ним была девушка. Высокая, утончённая брюнетка в идеально скроенном бежевом тренче, с огромными сумками в руках. Они смеялись, она что-то говорила по-английски, и он, улыбаясь, поправлял ей прядь волос. Жест был интимным, привычным. Василиса замерла в толпе, не в силах пошевелиться. Девушка обернулась, и Василиса увидела её лицо – безупречное, с холодной, скульптурной красотой. Она посмотрела прямо на Василису, глаза её скользнули по её спортивному костюму и рюкзаку без интереса, как на прохожего, и вернулись к Антону.

Василиса отвернулась и быстро пошла прочь. Сердце колотилось где-то в горле. Он не видел её. Вечером, когда она, набравшись смелости, спросила, с кем он был, он легко ответил:

– А, это Энни. Кузина. Заскочила на пару дней. Скучная, как погода в Лондоне. Не ревнуй, лисенок.

Он поцеловал её, и она поверила. Потому что хотела верить. Потому что альтернатива была слишком болезненной.

Но трещина уже пошла. Незаметная, тонкая, как волосок на стекле. Она начала замечать мелочи. Как он иногда переходил на английский в разговоре с ней, когда уставал. Как его шутки о «русской экзотике» становились чуть более острыми. Как он всё реже спрашивал её о тренировках и всё чаще – о том, почему она не носит платья, не красит губы, не хочет пойти на вечеринку к его «друзьям».

– Там будут интересные люди, – уговаривал он. – Дипломаты, журналисты. Тебе понравится.

– Я не умею говорить на их языке, – честно призналась она.

– Выучишь, – махнул он рукой. – Главное быть собой.

Но она сомневалась, что её «я» – девочка в кедах с рассказом о канте на склоне – будет интересна людям, говорящим о фьючерсах и современном искусстве.