Альбина Емцева – Реставрация душ Агафья (страница 1)
Альбина Емцева
Реставрация душ Агафья
Дорогой мой читатель,
Прежде чем ты перевернешь эту страницу, я хочу сказать тебе главное: эта книга – живое доказательство того, что ни одна мечта не умирает просто так. Она может годами тлеть под грудой «надо», «должен» и «нельзя», но однажды прорвется на свет – тихо, но с невероятной силой.
Мой путь к этим страницам не был прямым и легким. Как и многим из нас, мне с детства твердили, что есть «правильный» путь, а всё остальное – блажь. Что нужно быть «реалистом», забыть о «глупостях» и заниматься чем-то серьезным. И я слушала. Я старалась. Я хоронила свою самую заветную мечту – писать – снова и снова, пока однажды не поняла, что живу чужой жизнью.
Наступил момент, когда тихий голос внутри, который я так усердно заглушала, стал настойчивым. Он шептал: «Попробуй. Хотя бы один раз. Только для себя». И я испугалась. Испугалась провала, осуждения, насмешек. Но еще сильнее я испугалась однажды оглянуться на свою жизнь и не найти в ней себя.
Я выросла, повзрослела и поняла одну простую вещь: самый главный человек, который должен поверить в твою мечту, – это ты сам. Неважно, что тебе говорили в школе или что диктуют условности. Твой внутренний огонёк единственный компас, которому стоит доверять.
Эта книга мой первый, самый робкий и самый смелый шаг навстречу себе настоящей. Она родилась не в юности, полной дерзких планов, а в зрелости, пришедшей с мудростью: лучше попробовать и жалеть о неудаче, чем жалеть всю жизнь о том, что так и не попробовал.
Я пишу это обращение не как автор к читателю, а как человек к человеку. Если в тебе тоже живет мечта, которая кажется слишком хрупкой или несбыточной лелей ее. Не позволяй никому и в первую очередь себе говорить тебе «ты не сможешь». Наши мечты – это не случайные фантазии. Это компас, ведущий нас к тому, кем мы должны стать.
Неважно, сколько тебе лет и что ты делал вчера. Важно, что ты решишь сделать завтра. Начни. Сделай тот самый первый, маленький шаг. Он важнее, чем кажется.
И если моя история, мое преодоление страха и сомнений хоть немного вдохновят тебя сделать свой шаг значит, я справилась с самым главным.
От всей души благодарю тебя за то, что ты даешь моей мечте шанс. Твоя поддержка любое твое слово, мысль или отзыв для меня сейчас бесценна.
Верь в свою мечту так же, как я, наконец, поверила в свою.
С бесконечной надеждой и верой в тебя,
Автор, который нашел в себе смелость.
Посвящается моему отцу
Я посвящаю её тебе, моему первому и самому главному Учителю, чьи мудрые руки направляли мою руку. Когда я только училась писать сочинения в школе ты учил меня видеть душу в каждом слове, слышать музыку в тишине между строк, чувствовать биение жизни в каждой истории.
Твои собственные рукописи, исписанные ровным почерком, все мое детство хранились в столе. В них была вся глубина твоего тонкого понимания человеческой души.
Мне так тебя не хватает, чтобы просто подойти и положить эту книгу в твои руки. Но я знаю, что ты видишь. И когда я перелистываю эти страницы, мне кажется, я чувствую твоё дыхание за спиной и твою ладонь на моей голове.
Эта книга – твоя, папа.
С вечной любовью и благодарностью.
Пролог
Декабрь 1905 года, Москва
Морозный воздух декабрьской Москвы был густым и колючим, словно стеклянная пыль, впивался в лёгкие, выжимая короткие, прерывистые глотки. С каждой струйкой пара он уносил крупицы тепла, жизни и надежды.
Город, обычно шумный и суетливый, замер в напряжённом оцепенении. Изредка его тишину разрывали отдалённые, приглушённые взрывы или треск винтовочных выстрелов. То там, то здесь на улицах вырастали баррикады – груды перевёрнутых телег, воротниковых досок и мебели, выброшенной из разгромленных магазинов. Горло щипало от горькой гари, печного дыма и странной, сладковатой примеси, которую Илларион никак не мог опознать и которая смутно тревожила его. Позже он понял, что это пахло горелым сахаром видимо где-то горел склад.
Он шёл по Остоженке, закутавшись в поношенный, но ещё добротный армейский полушубок, подарок покойного тестя. Под мышкой он нёс свёрток, от которого веяло холодом далёких гор. Внутри лежали не только бумаги для Верховного Хранителя о новой партии пигментов с Урала, но и нечто, куда более ценное. Образцы камня тяжёлые, молочно-переливчатые срезы. Краски на вес золота и горные артефакты, было слитком огромной важности, и доверять их доставку кому-то другому «Стражи» не могли. Да и он бы не согласился.
Штаб-квартира «Стражей» располагалась в неприметном трёхэтажном особняке кремового цвета, с высокими окнами и скромной, но изящной лепниной. Посторонний никогда бы не догадался, что за этими стенами скрывается нечто большее, чем просто жилище богатого купца или отставного чиновника. Илларион, как обычно, обошёл здание и свернул в узкий переулок, ведущий к чёрному ходу. Дверь открыл немой дворник Григорий, молча кивнувший ему. Его глаза, глубоко посаженные в морщинистом лице, всегда смотрели куда-то сквозь людей, словно он видел не их, а тени, которые они отбрасывали.
Внутри пахло по-другому – не городской гарью, а старой пылью, воском и чем-то неуловимо сладким, возможно, ладаном или высушенными травами. Воздух был тёплым и неподвижным, словно законсервированным. Свет газовых рожков, затянутых матовыми абажурами, отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени, в которых мерещились очертания забытых символов и знаков.
Илларион привычно сбросил полушубок на дубовую вешалку и направился по коридору, выложенному тёмным деревом, к кабинету Верховного Хранителя. Его собственные сапоги, грубые и прочные, глухо стучали по полированному паркету, нарушая торжественную тишину. Он чувствовал себя здесь немного чужим, простым воином, а не учёным или аристократом. Его мир был миром ясных линий, физической силы и простых истин. Этот же мир, мир «Стражей», был соткан из намёков, тайных знаний и сложных ритуалов, которые он уважал, но до конца не понимал.
Подойдя к тяжёлой дубовой двери с матовой стеклянной вставкой, он замер. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Сергей Александрович Волынский, Верховный Хранитель, был не один. Илларион уже собрался было отойти и подождать, но его внимание привлекли резкие, отрывистые интонации. Он узнал голос Николая Владимировича Ростовского этого молодого, но невероятно амбициозного члена совета, чьи идеи о «новом порядке» и «силе, которая должна служить избранным» всегда вызывали у Иллариона смутную тревогу.
«…дар её выходит из повиновения, Сергей Александрович!» – голос Ростовского звучал сдавленно, но в нём чувствовалась стальная напряжённость. – «Она видит не только то, о чём мы вопрошаем. В последних её откровениях сквозят странные, смутные намёки… Говорит о «неведомом, что исходит из самой толщи мироздания». И отчётности должной – нет! Отделывается общими словами, дескать, сие «не для слуха человеческого». Но я уверен она что-то провидит. Или, что опаснее, нечто провидит через неё. Сила столь значительная не может бродить без присмотра и руководства, Сергей Александрович! Особливо, когда она сама ведёт её, словно указующий перст, куда-то вовне, за пределы нашего разумения. Сие уже не просто своеволие сие есть угроза. Мы не можем более пребывать в неведении, какие ещё… силы… откликаются на её зов».
Илларион почувствовал, как у него похолодели руки. Они говорили об Агафье. О его жене. Послышался тихий, старческий голос, полный не силы, но невероятной, безжалостной власти. Голос Волынского: «Твоя обязанность, Николай, убедить её. Объяснить, что её дар – это не личная собственность, а инструмент общества. Инструмент, который может обеспечить стабильность и предвидение в эти смутные времена. «Стражи» должны знать всё, что она видит. Всё».
«Я пытался, Ваше Превосходительство!» – в голосе Ростовского прозвучала почти неуловимая дрожь нетерпения. – «Она упряма, как мул. Твердит, будто сила сия дарована ей для молитв да вспомоществования страждущим, а не для наших резонов и умножения власти. Именует сие… кощунством и попранием воли Божией».
Наступила короткая пауза, и Иллариону показалось, что он слышит, как тикают карманные часы Волынского где-то в глубине комнаты.
«Упрямство – это недостаток, который можно исправить, – наконец произнёс старик, и его слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие бритвы. – Страх… или необходимость. Если она не понимает языка разума, её нужно привести к покорности иными методами. Ради высшей цели общества. Если же она окажется несговорчивой… – он сделал едва заметную паузу, – …то её дар представляет собой угрозу. Неконтролируемый инструмент опасен…
Слово «опасен» прозвучало так же буднично, как если бы он говорил о замене перегоревшей лампы. Иллариону показалось, что пол ушёл у него из-под ног. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушительной волной. Он машинально отшатнулся от двери, и его плечо с глухим стуком задело стоявшую на резной консоли старинную китайскую вазу из молочно-белого фарфора.
Время замедлилось. Ваза, покачнувшись, полетела на пол и разбилась с оглушительным, хрустальным звоном, который в гробовой тишине коридора прозвучал как пушечный выстрел.
В кабинете мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Затем послышались резкие, быстрые шаги.