Альбина Емцева – Реставрация душ Агафья (страница 4)

Глава 2: Золотая клетка

Октябрь1870 года, Звенигород

Слово «Стражей» было законом. Уже через неделю на окраине деревни, на пригорке с видом на реку и лес, закипела работа. Пригнали подводы с лесом, кирпичом, стеклом. Работали артели из чужих, молчаливых мужиков, не склонных к болтовне с местными. Деревня смотрела на это со смесью зависти и суеверного страха.

К зиме дом был готов. Он и правда был большой, даже по меркам помещичьих усадеб. Двухэтажный, с резными светелками, высокими окнами и просторной, светлой пристройкой той самой мастерской. Внутри пахло свежей сосной и воском. Была и русская печь с лежанкой, и голландка для тепла в горницах, и даже отдельная комната для Марии. Роскошь, о которой они и мечтать не смели.

Но с первого же дня стало ясно: это не подарок. Это тюрьма.

Комнаты Иллариона располагались у главного входа и на первом этаже, откуда он мог контролировать все входы и выходы. Окна мастерской выходили в глухой двор, обнесенный высоким забором, а не на живописные окрестности. В доме было тепло, чисто и… бездушно. Словно его строили не для жизни, а для представительства.

Переезд прошел тихо и безрадостно. Семья молча перетаскивала свои нехитрые пожитки: иконописные инструменты Семёна, прялку и шерсть Агафьи, Мариины горшки с геранью, немногочисленные иконы и одежду. Старую избу за собой они сохранили Семён упросил, сказав, что будет использовать ее под склад древесины и красок. На самом деле это был их последний оплот, частичка прежней, свободной жизни.

Илларион помогал с переездом молча и эффективно. Его мощные руки легко справлялись с тяжелыми сундуками, но он никогда не задерживался взглядом на вещах, не задавал лишних вопросов. Он был тенью, неизменной и неотступной.

Через несколько дней после новоселья в дом вновь пожаловал тот самый холодный господин, которого звали Сергей Александрович Волынский. На этот раз он был не один с ним был сухопарый мужчина в очках, с лицом ученого крысы, которого представили как архивариуса Общества Иван Фёдорович Князь Лопухин.

Илларион, застыв у двери, доложил об их прибытии. Семья собралась в горнице новой, просторной, но отчего-то кажущейся тесной от присутствия незваных гостей.

– Надеюсь, обжились? – начал Волынский, не садясь и снимая перчатки. Взгляд его скользнул по стенам, будто сверяя каждую деталь с незримым планом.

– Обжились, спасибо, – сухо ответил Семён. – Дом что надо. Только душу в нём не чудится.

– Привыкнете, – отмахнулся Волынский. – Теперь к делу. Вы, чай, гадаете, кто мы на самом деле.

Он сделал паузу, наслаждаясь своим эффектом.

– Наше Общество – суть лишь фасад. Мы «Стражи». Задача наша сохранять. Сохранять историю, артефакты, знания… И… тайны. Тайны, что способны поколебать устои не только государства, но и всего миропорядка. Мы собираем их, описываем и скрываем от очей непосвящённых. Мы память империи. И мы те, кто обеспечивает её стабильность.

Мария перекрестилась. Мирон мрачно смотрел в пол. Агафья чувствовала, как у нее холодеют руки.

– Дочь ваша, Агафья Семёновна, наделена даром особым, – продолжил Волынский, обращаясь уже к ней. – Даром провидческим. Неспроста он ей дан, ниспослан для целей высших. Задача ваша стать оком нашим… Зрить то, что сокрыто от иных. Предостерегать о угрозах.

– Вижу я не то, что пожелаю, – тихо возразила Агафья. – Порою то всего лишь боль чья-то…

– Боль единицы ничтожна пред благом империи, – холодно парировал Волынский. – Сообщать вам надлежит о видениях, особливо тех, что касаются потрясений грядущих, заговоров, перемен в верхах власти. Всё прочее суета.

Архивариус достал толстый фолиант и начал что-то бормотать о классификации провидцев и методах фиксации видений. Его слова были сухими, безжизненными, как пыль в архиве.

Агафье стало дурно. Ее дар, ее сокровенная, мучительная и прекрасная связь с миром, превращалась в инструмент шпионажа и политических интриг.

Вечер в новом доме был странными. Семья собралась за большим дубовым столом на просторной кухне. Мария старалась изо всех сил стряпала щи, пекла пироги, пытаясь создать видимость прежнего уюта. Но за столом всегда сидел пятый Илларион.

Он молчал. Ел аккуратно, не издавая звуков, его взгляд был опущен в тарелку. Он присутствовал физически, но его сознание, казалось, было где-то далеко.

Первые дни за столом царило гнетущее молчание. Потом Семён, человек глубоко верующий и терпеливый, начал пытаться наладить хоть какой-то контакт.

– Илларион… ты каких будешь? – спросил он как-то вечером, отламывая горбушку хлеба.

Тот встрепенулся, словно внезапно разбуженный.

– Тульские мы, батюшка, – коротко ответил он.

– Родные там остались?

– Никак нет. Один-одинёшенек. Мария вздохнула:

– Ох, тяжело одному-то на свете. Сколько же тебе лет, родимый?

– Двадцать пятый пошел.

Мирон, обычно хмурый и молчаливый, ворчал:

– И что уж так-то? – вспылил Мирон. – По всем семьям расселились, детвору пугаете?

Илларион посмотрел на него. Взгляд был не злой, но твёрдый.

– Приказ есть приказ. Должность моя – охранять.

– От кого охранять-то? – не унимался Мирон. – От соседей? От собственной тени, что ли?

– Мирон! – строго обрезал его Семён. – Не твоё дело. Человек службу несёт.

Агафья молча наблюдала. Она видела, как напрягаются плечи Иллариона, когда на него сыплются упреки. Видела, как он старается есть тише, дышать тише, занимать как можно меньше места. Он был не врагом. Он был таким же заложником этой ситуации.

Как-то раз за ужином Мария, разливая травяной чай, неловко двинулась и опрокинула кружку. Кипяток потек прямо на Иллариона. Он резко вскочил, отряхивая мундир, но не сказал ни слова упрека. Мария засуетилась, стала извиняться.

– Ничего-ничего, матушка, – пробормотал он, усаживаясь на место. – Пустяки.

И вдруг Агафья, сама не ожидая от себя таких слов, молвила:

– Подай-ка ему, мама, ветоши. Да мази от ожогов – в моём сундуке есть.

Все замолчали, с изумлением глядя на неё. Впервые она обратилась к нему не как к стражу, а как к человеку. Илларион поднял на неё взор. И в тёмных очах его мелькнуло нечто… человеческое. Благодарность? Изумление?

– Благодарствую, – тихо молвил он. – Обойдётся.

С того вечера лед начал понемногу таять. Пусть на миллиметр.

Агафья проводила долгие часы в новой мастерской. Она была прекрасной светлой, с удобными столами, но вязать тончайшее кружево не получалось. Пальцы не слушались, будто чужие. Каждая петля казалась ей фальшивой, каждое движение частью большого обмана. Даже изящные узоры, рождавшиеся под её руками, напоминали теперь не снежинки, а паутину, сотканную для чужих ловушек.

Она садилась у окна, брала в руки прялку и часами смотрела на заснеженный двор, на силуэт Иллариона, который, невзирая на мороз, совершал свои бесконечные обходы территории. Он двигался легко и грациозно, как дикий зверь, чувствующий каждую веточку под ногами.

Он никогда не беспокоил ее без дела. Но иногда, проходя мимо открытой двери мастерской, он замедлял шаг и бросал быстрый, оценивающий взгляд все ли в порядке. Их взгляды встречались. Сначала Агафья спешно отводила глаза. Потом стала замечать, что и он делает то же самое.

Однажды она вышла во двор подышать воздухом. Шел мелкий снег. Илларион стоял у калитки, неподвижный, засыпанный снежной пылью, как каменный страж.

– Вам не холодно? вдруг спросила она, сама не зная, зачем.

Он обернулся, слегка удивленный.

– Привык, Агафья Семёновна. На службе случалось и похудее.

Он впервые назвал её по имени-отчеству. Прозвучало это необычно, уважительно и… тепло.

– А где вам довелось служить? – осмелилась она спросить.

– В Сибири. В казачьей сотне, – коротко ответил он и, помолчав, добавил: – Там затишье. И стужа. Зато честно.

Он не стал рассказывать подробностей, но Агафья вдруг ясно увидела не видением, а интуицией бескрайние снежные просторы, лязг сабель, одиночество маленького форпоста. Она поняла, что он тоже был своего рода «стражем». Но там он охранял рубежи империи от реальных врагов. А здесь… здесь он охранял ее от призрачных угроз и от самой себя.

– Жаль мне вас… – неожиданно для себя выдохнула она.

Он пристально поглядел на неё, и в глазах его что-то дрогнуло.

– Не извольте беспокоиться. Служба – такая уж доля.

С тех пор они стали изредка обмениваться словами. Короткими, незначительными фразами. О погоде. О том, что нужно поправить забор. Принести дров.

Но за этими словами стояло нечто большее. Молчаливое понимание двух людей, оказавшихся в западне одного и того же хозяина. Он видел, как она страдает от своего дара и от притворства. Она видела, как он ненавидит свою роль надзирателя.

Как-то раз Волынский снова нагрянул с проверкой. Он требовал от Агафьи «результатов», насмехался над ее «деревенскими предрассудками», требовал большего рвения в «службе». После его отъезда Агафья убежала в мастерскую, закрылась и тихо плакала от бессилия и ярости.

Через час в дверь постучали.

– Агафья? – послышалось за дверью. Это был голос Иллариона. – Не прикажете ли чайку?

– Не надобно, – чуть слышно ответила она.