Альбина Емцева – Реставрация душ Агафья (страница 5)

Он помолчал за дверью, потом сказал вполголоса, почти шёпотом, чтобы не слыхали в доме:

– Они… не всегда правы. Не внимайте.

Это было впервые, когда он позволил себе усомниться вслух в своем начальстве. Для Агафьи это значило больше, чем любые слова утешения.

Она медленно открыла дверь. Ее лицо было заплаканным, в руках она сжимала свое серебряное кольцо. Илларион стоял на пороге, серьезный и неловкий. В руках он держал кружку с дымящимся чаем.

– Матушка… Мария Степановна приказали передать, солгал он, слегка краснея.

Агафья взяла кружку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его руки были шершавыми, холодными от ветра. Ее горячими от слез.

– Благодарствую, – проговорила она.

– Не стоит благодарности, – он уже отступал, вновь облекаясь в роль бесстрастного стража. Но в глазах его оставалась тень участия.

В тот вечер, сидя у печи и слушая, как за стеной Мирон спорит с отцом о несправедливости их положения, Агафья поймала себя на мысли, что ждала этого тихого стука в дверь. Ждала его молчаливого, неуклюжего участия.

Визиты Волынского стали реже и… иными. Исчезли ледяные требования, насмешки. Теперь он появлялся раз в месяц, всегда с каким-нибудь «подарком»: то редкой книгой по иконографии для Семёна, то дорогими лекарственными травами для Марии, то отборной шерстью для прядения для Агафьи. Он вел себя как учтивый, хотя и несколько отстраненный, покровитель.

Однажды, за чаем, он сказал Агафье нечто совершенно неожиданное:

– Дар ваш, Агафья, не тягость, но возможность. Возможность помогать. Мы погрешили, требуя от вас служения одной лишь отвлечённой «стабильности»…

И он начал повествовать. Рассказывал не о заговорах и политике, но о конкретных людях, коим помогли косвенно, через неё и её видения.

– Помните, месяц назад изволили видеть во сне озябшего ребёнка в развалинах сарая? Мы проведали. В соседней деревне сирота, мальчонка Ванька, и впрямь прятался там от лихого дядьки. Мы его отыскали, пристроили в приют. Жив.

– Изволили говорить о «тяжёлой руке» да «алом платке» у купца Горохова? Приказчик его, со шрамом багровым на руке, замышлял грабёж да поджог. Взяли.

– Внезапная ваша тревога о хлебных запасах на прошлой седмице… Мы перенаправили обоз в голодающую деревню. Сотни людей от голодной смерти спасли.

Агафья слушала, и лед в ее душе понемногу таял. Она не стала доверять Волынскому слишком уж резок был поворот. Но она не могла не радоваться тому, что ее дар наконец-то приносил кому-то реальное, осязаемое добро.

Она поделилась своими мыслями с Илларионом. Теперь они могли говорить тихо, украдкой, в мастерской или во дворе, когда никто не видел. Их разговоры стали островком доверия в море неопределенности.

– Как думаешь, правду ли он глаголет? – спросила она как-то вечером, помогая ему расчищать снег у калитки.

Илларион задумался, воткнув лопату в сугроб.

– Не всю истину, – молвил он наконец. – Волынский не из тех, кто действует по одной лишь доброте душевной. Но… коли твой дар людям помогает, какая разница, чьими руками подаётся помощь? Суть в плодах.

Он всегда называл ее теперь на «ты», когда они были одни. Это было просто, естественно и невероятно дорого ей.

Их чувство росло тихо, как узор на морозном стекле постепенно, почти незаметно, но неумолимо. Оно было в немых взглядах, которыми они обменивались за семейным ужином. В кружке чая, которую он молча ставил перед ней, когда она засиживалась в мастерской допоздна. В его большой, шершавой руке, нечаянно касавшейся ее пальцев, когда он передавал ей тяжелую банку с малиновым вареньем.

Он стал ее тихим защитником. Если Мирон, все еще кипящий от гнева, начинал слишком резко говорить с сестрой, Илларион одним своим появлением в дверях заставлял его смолкнуть. Не угрозой просто своим спокойным, уверенным присутствием.

Она стала его утешением, когда он возвращался с какого-нибудь задания от «Стражей», мрачный и замкнутый, она без слов понимала, что он видел что-то тяжелое. Она не расспрашивала. Она просто ставила перед ним еду и садилась рядом с прялкой. И ритмичное жужжание веретена, ее молчаливое участие постепенно снимали с его души окаменелость.

Однажды поздней зимой Агафья сильно простудилась. У нее поднялся жар, она металась в бреду. Родители дежурили у ее постели, Илларион не входил в горницу, но он не сомкнул глаз всю ночь. Он стоял в сенях, прислонившись к косяку двери, и слушал ее прерывистое дыхание. А утром, не сказав ни слова, ушел в лес и вернулся с охапкой целебных сосновых веток для затопки бани и медом диких пчел он знал от старых казаков, что это помогает от хвори.

Когда она пошла на поправку, он впервые вошел к ней. Принес чаю с тем самым медом. Они молча смотрели друг на друга. И все было сказано без слов.

Семья видела это, Мария сначала тревожилась, шепталась с мужем: «Как же так, стражник он, чужой…». Но видя, как преображается ее дочь, как на ее щеках вновь играет румянец, как в ее васильковых глазах загорается свет, она смирилась. Она видела, что этот суровый воин смотрит на Агашеньку как на самое дорогое сокровище. Семён, человек глубокой внутренней мудрости, только благословлял их молчаливым взглядом. Даже Мирон, хоть и ворчал, но был вынужден признать, что Илларион стал частью семьи по праву сердца.

Весна 1872 года была ранней и невероятно яркой. Снег сошел, обнажив черную, ждущую землю. На пригорке за домом зацвели первые подснежники.

Как-то раз после ужина Илларион не ушел на свой пост, а задержался.

– Агафья Семёновна… – обратился он к ней с необычной формальностью, при всех, и голос его дрогнул. – Можно вас на словечко?

Она удивилась, но вышла за ним в сени. Он стоял странно бледный и сосредоточенный.

– Что приключилось? – встревожилась она.

Он не ответил, а только взял ее руку в свою и повел через двор, к калитке, на тот самый пригорок, где цвели подснежники. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев, воздух был свеж и полон запахов пробуждающейся земли.

Он остановился и опустился перед ней на одно колено, и Агафья ахнула, отшатнувшись.

– Илларион, что с тобой?!

– Агафья… – он смотрел на неё снизу вверх, и в тёмных очах его горел свет столь серьёзный, столь беззащитный и столь безграничный, что у неё дух захватило. – Я человек простой. Красных слов не ведаю. Я стражник. Мне приказано было охранять тебя. Но никто не приказывал мне… возлюбить тебя.

Он умолк, с трудом подбирая слова.

– Ты – светлейшее, что было в моей жизни. Доброта твоя, сила твоя… Ты научила меня вновь чувствовать. Не могу предложить я тебе ни богатств, ни жизни спокойной. Жизнь моя «Стражам» принадлежит. Но могу предложить верность свою. Защиту свою. Сердце своё. Оно твоё. Извечно твоим было.

Он достал из-за пазухи небольшую шкатулку. В ней лежало простое колечко из латуни без камней, без затей, но сделанное с удивительной тонкостью.

– Я собственноручно выковал. В старой кузне. Всю зиму перенимал науку… – он смущённо потупился. – Выходит не ахти. Но от чистого сердца.

Агафья смотрела на него, и слезы текли по ее лицу, но это были слезы счастья. Она не слышала больше ни о каких «Стражах», ни о даре, ни об опасности. Она видела только его – сильного, могучего мужчину, который стоит перед ней на коленях, дрожа от волнения, как юноша.

– Встань, – прошептала она. – Вставай, Илларион.

Он поднялся, всё ещё не постигая её отклика.

Она приняла его лицо в свои ладони столь великое, суровое и ныне столь беззащитное.

– Не надобно мне защиты твоей, – тихо молвила она, глядя прямо в очи его. – Желаю быть крепостью твоей. Столь же стойкой, как ты. Желаю делить с тобой всё и службу, и опасности, и любовь нашу. Да. Тысячекратно да.

И она надела его простое кольцо на тот же палец, рядом с кольцом с васильками.

Не сказав, он более ни слова. Лишь прижал её к себе так крепко, словно стремился укрыть от всего мира. Она же, обняв его, внимала биению сердца великого и верного.

Волынский, узнав о браке грядущем, лишь холодно улыбнулся.

– Предсказуемо… и выгодно. Это свяжет её с нами навсегда. Пусть готовятся к венчанию. Все издержки за наш счёт.

Свадьбу сыграли скромно, но душевно. «Стражи» прислали богатые угощения, вина, ткани. Но главное было не в этом. Главное – это были искренние слезы Марии, благословляющей молодых; крепкое рукопожатие Семёна; и даже сдержанное похлопывание по плечу от Мирона.

Агафья была в простом белом кружевном платье, которое сама и сшила. Илларион в новом мундире, но без оружия. Они стояли в сельской церкви, и старый батюшка венчал их. И когда он произнес: «Жена да убоится своего мужа», Агафья посмотрела на Иллариона и увидела в его глазах бесконечную нежность и ответственность. А он в ее взгляде увидел безграничное доверие и силу.

Их любовь стала фактом. Немой укор холодной расчетливости «Стражей» и тихий праздник для их семьи. Они возвращались из церкви рука об руку, и казалось, что даже природа празднует с ними так ярко светило солнце, так звонко пели птицы.

Теперь они были не стражем и пленницей. Они были мужем и женой. Двумя половинками одной крепкой, тихой крепости, которую не могли разрушить ни приказы свыше, ни тяжесть дара, ни угрозы будущего. У них была любовь. Великая, тихая и невероятная. И это было сильнее всего.

Глава 3: Семейное счастье и первое испытание