Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 37)

— Как вы сказали,— спросил директор,— что пропало?

— Вот он,— растерянно проговорил Купцов.— Но его же не было, я видел, искал...

Директор облегченно вздохнул:

— Недоразумение. Возможно, кто-то подшутил. А вы уж сразу про воровство.

Купцов снял патрон, повертел в руках и только тут заметил клочок бумаги, засунутый под кулачок патрона. Вытащил, развернул — на бумажке шариковой ручкой было выведено: «№ 2!» Купцов побагровел, сунул клочок в карман и ничего не сказал.

Купцовская бригада приступила к работе, остальные разошлись. Инцидент был исчерпан.

16.

Наступил конец апреля. Весна лезла во все щели. Саша отворил окно, и комнату наполнил аромат березовых почек. Он явственно увидел коричневую кожицу, покрытую клейким лаком... Так захотелось в лес! Торопясь, чтоб не передумать, схватил телефон и побежал в свою комнату — Софья Алексеевна едва успела вдогонку крикнуть из кухни: «Недолго, Саша! Должен звонить автор!» Набрал номер, который помнил все это время.

— Слушаю. Алло! Вас не слышно! Перезвоните...

— Здравствуй. Алло? Перезвонить? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Хорошо слышишь?

— Хорошо.

— Здравствуй, Таня.

— Здравствуй, Саша.

— Ну как вы там?

— Обыкновенно. А ты?

— Нормально.

Пауза.

— Алло!

— Я здесь.

— Я думала, разъединилось... Аппарат у нас два раза падал.

— Осторожнее нужно — механизм все же, не человек...

— Остришь?

— Пробую.

Пауза.

— Саша!

— Ага!

— Ты где сейчас?

— Дома.

— Я тоже.

— Да ну?! А я ведь звоню в сберкассу!

— Три ха-ха!

Пауза.

— Таня... Сойди вниз.

— Сейчас? Подожди у телефона...

Он слушает звуки из комнаты, в которой никогда не был. Пытается представить себе... Шаги — она идет своим пружинящим шагом... Куда? Спросить разрешения? Он видел однажды ее мать — худенькую, в огромных очках, с строгим выражением лица, с тихим голосом, который заставляет слушать... Отца ее не видел...

— Ты еще здесь?

— Конечно.

— Через десять минут.

Он еще несколько секунд прижимает трубку к уху, короткие гудки...

— Походим,— говорит она и, поведя плечом, идет вперед. (Саша успевает разглядеть новое — сережки, точно мохнатые гусеницы, от них шея кажется тоньше.) — Отчего это ты вдруг позвонил?

— Ниотчего.— Он ускоряет шаг, она почти бежит.

— В школе даже забыли, что был такой...

Он нагоняет ее и грубо берет за плечо.

— И ты забыла?

Она не отвечает. И не оборачивается.

— Ну, а как твой новый Самозванец поживает? — Он вкладывает в эти слова все презрение, которое только мог наскрести в своей душе.

А она все молчит, замерла, точно вслушивается... В его голос? Или в себя?

— Анна Семеновна по-прежнему ухлестывает за Лаптевым? — говорит он нарочито грубо, чувствуя, что рвет нить между ними и не в силах остановиться.

Она медленно, преодолевая себя, поворачивается к нему. Он видит ее лицо, змейку-морщинку у рта... И вдруг прижимается лбом к ее горячему виску.

Потом они тесно сидят на лавочке в каком-то дворе. Ее тонкая рука обняла его за шею, и он сидит выпрямившись и с устрашающим видом мерит взглядом парня, который, проходя мимо, отпускает шуточку.

Они поцеловались у ее подъезда. Таня сказала, что он должен прийти в школу на майский вечер. Это «должен» Саша принял как должное. Он стоял внизу в ожидании, пока наверху захлопнется дверь.

17.

Мезенцев понимал, что история с «подметным письмом» и пропажа патрона как-то связаны между собой. Он обратил внимание, как Купцов поспешно спрятал клочок бумажки, оказавшийся в патроне. Купцов знает обо всем, но упорно избегает объяснений. Вообще Михаил Иванович видел, что раздражает Купцова. Хотя он не определил, из-за чего, но все это было неприятно. Ваня продолжал болеть. И бледное личико все время стояло перед глазами, что бы ни делал, с кем бы ни говорил.

При каждой встрече с Мезенцевым Клочкова судорожно хватала его за руки и тревожно заглядывала в глаза:

— Михаил Иваныч, миленький, что ж вы молчите? Вся моя надежда на вас!

Он просил ее подождать: он разговаривает с ребятами, присматривается, вот-вот разберется. Но после истории с патроном она заявила, что, если через два-три дня ничего не прояснится, она обратится в милицию.

Действительно, Мезенцев пользовался каждой возможностью, чтобы поговорить с кем-нибудь из ребят. Поражало, как плохо они выражали свои мысли, до чего скуден запас слов. «А чего... нормально... как все... обыкновенно...» О чем бы ни спрашивал: о семье, об училище, о товарищах — один и тот же набор слов. Единственное, что Мезенцев почувствовал,— это неприязненное отношение большинства к купцовской бригаде: откровенно завидовали их заработкам и потому недолюбливали. Особенно язвил Малыш, называя их Мистерами-Твистерами и кооператорами-арендаторами. «Купцы» на подковырки не отвечали, были угрюмы, о чем-то постоянно между собой шептались. Словом, держались особняком. Но Михаила Ивановича больше всего интересовал Малыш — у него уже складывались кое-какие соображения.

Малыш встретил его вопросы настороженно. Помнил, как получил сдачи на свою остроту? Мезенцев подступал и так и этак, Малыш смотрел подозрительно, ожидая подвоха, и в откровенности не пускался. Но тут кто-то заглянул в комнату и сказал, что Михаила Ивановича к телефону: из дому звонят. Он так перепугался, что побледнел, схватился за сердце.

— Подожди меня, я сейчас,— сказал он Малышу и выбежал.

Оказалось, жена звонила, чтоб по дороге домой захватил молока. Когда вернулся, не сразу пришел в себя и молчал, припоминая, о чем говорил с Малышом. Тот внимательно смотрел на него.

— Вот так, брат, и концы отдать можно.

— А чего случилось? — В его голосе было участие.

— Внук приболел. Махонький — пяти еще нет.