Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 36)

Михаил Иванович внимательно смотрел и слушал. Что-то другое занимало его в этом споре...

— Извините, пожалуйста,— сказал он,— я человек новый, не во всем могу разобраться... Но все ж таки, о чем там предупреждает письмо Эдуарда Федосеича?

Купцов встрепенулся:

— Я уже говорил, не знаю.

— И не догадываешься?

Купцов подозрительно посмотрел на него.

— Может, ты знаешь, Михаил Иванович?

— Да нет, откуда мне...

— И мне неоткуда! — отрезал Купцов.

И Михаил Иванович понял: Купцов знает. Не договаривает. Не хочет. У директора вид был глубоко несчастный, будто он попал в лабиринт и мечется в поисках выхода.

— Антонина Глебовна, чего же вы хотите? В милицию снова идти? Не с чем, документ пропал. Искать автора? Но как? Пригласить сыщика, чтоб он нам душу наизнанку вывернул и всех перебудоражил?

— Значит, нужно собрать общее собрание.

— И что вы им скажете? Про подпольную организацию? Подогреете нездоровый интерес: запретный плод. Нет и нет!

— Хорошо, не хотите собрания, допрошу по одному.

Секретарь партбюро поднял голову:

— Только, Антонина Глебовна, ты не того... Не запугивай. Чтоб, знаешь, в духе времени. А то пойдут жалобы... И вообще...

Клочкова оскорбилась:

— Что ж я, по-твоему, пытать их собираюсь? Сергей Николаевич, я прошу меня оградить! — закончила она рыдающим голосом.

Директор схватился за голову.

— Да перестаньте вы! Петр Дмитрич, к чему это? И вы, Антонина Глебовна, нельзя же так! Ну вот, слезы. Какая вы, право. Все, товарищи! Договорились. Антонина Глебовна поговорит с ребятками, нам расскажет, и решим, решим, не впопыхах, знаете ли. Эдуард Федосеич, задержитесь, тут звоночек был любопытный от одной фирмы...

В коридоре, дождавшись, когда Петр Дмитрич, буркнув «пока!», уйдет к себе, Михаил Иванович остановил Клочкову:

— Если не очень спешите...

— Очень не очень, какое это имеет значение? Я не завтракала, не обедала, но это никого не касается, я же кляча! Да, за два года работы в этом училище я превратилась в клячу! Директор — добрая душа — всех распустил, каждый делает что хочет. В училище принимают всех, кого выметают из нормальной школы. Каждый день ЧП, сегодня было уже три звонка из милиции — вчера наши кого-то избили, где-то нахулиганили, только что в старшей группе двое подрались... Сколько мне лет, по-вашему? А? Нет, вы скажите, сколько мне лет?

— Ну я не знаю,— растерялся Михаил Иванович.— Я думаю, лет тридцать, а?

— Двадцать четыре! — торжествующе закричала Антонина Глебовна.— Двадцать четыре, а я уже старуха. Воспитание? А вы попробуйте! Ну, ладно, это мои проблемы, они никого не волнуют. Какое ко мне дело?

— Хочу попросить вас подождать денька два-три, никого из нашей группы не вызывать...

Клочкова уставилась на него.

— Не поняла.

— Хочу с этими огольцами разобраться, так сказать, в спокойной обстановке.

Лицо у нее просветлело. Но спросила недоверчиво:

— Вы что, хотите мне помочь?

— Именно.

Она схватила его за руки, судорожно сжала.

— Нет, вы серьезно?

— Серьезнее не бывает.

Она нервно рассмеялась.

— Не подумайте, что я плакса. Просто не привыкла — здесь все считают, что воспитывать должна я, одна я. За это мне, мол, зарплату платят. Другим не до того — они обучают. Профессию дают они, знания дают они, оценки и разряды — они. И учащиеся так же думают и относятся — ведь потом, на работе, платить им будут за разряд, а не за вежливость.— Она махнула рукой.

Михаил Иванович увидел, что перед ним задерганная, смертельно усталая молодая женщина.

— Семья у вас есть?

Она отрицательно покачала головой и, улыбнувшись ему сквозь слезы, не простившись, пошла по коридору. Почувствовал, что сейчас не следует продолжать разговор. Но то, что продолжение будет, он знал.

15.

Через несколько дней снова ЧП: пропал патрон с единственного в училище станка с числовым управлением. Станок этот в торжественной обстановке был передан училищу года два назад. Об этом сообщила заводская многотиражка. На снимке директор завода возле станка пожимает руку директору училища. Заголовок: «Начинаем техническое оснащение нашего ПТУ». Директор завода на районной конференции эффектно обыграл этот королевский подарок, чем сорвал аплодисменты. Партком завода упомянул станок в справке о выполнении решения Пленума. Комитет комсомола осветил сие деяние в отчетном докладе секретаря как эпохальную инициативу комсомольцев. На том и обрубилось. Больше директор училища директора завода в глаза не видел, хоть и просился на прием неоднократно,— на заводе шла реконструкция, и им стало не до ПТУ.

Станок прибрал к рукам мастер Купцов. Директор училища гуманитарий, преподаватель истории, в технике разбирался на уровне журнала «Техника молодежи» и доверял Купцову безоглядно. А тот позволял лишь демонстрировать станок как иллюстрацию к теоретическим занятиям, а к работе допускал только членов своей привилегированной бригады.

Купцов, взбешенный, ворвался на урок истории как раз в тот момент, когда Сергей Николаевич обсуждал с группой исторические аспекты экономической реформы.

До последнего времени Сергей Николаевич был беззаветно предан истории. Он страстно верил, что история помогает людям предотвращать ошибки, строить будущее целесообразнее и человечнее прошлого. Ну конечно же, вся история человечества — лишь непрерывное стремление к гармоничным экономическим отношениям. Все остальное — несущественно. Стоит только отыскать совершенную пропорцию личного и общественного интересов, и общество справедливости возникнет почти автоматически... Слушатели зевали и оживлялись, только когда речь заходила о том, что реформа открывает возможность солидных заработков. Он приводил в пример купцовскую бригаду, взявшую в аренду пресловутый станок с числовым управлением.

— Мы строим справедливое общество,— говорил Сергей Николаевич,— а справедливость — это в первую очередь справедливая оплата труда: что заработал, то твое. А что это значит? — И так как все дружно молчали, он заключил за всех: — Это значит, от каждого по способностям, каждому по труду. То есть социализм!

Вот в этот момент в аудитории и появился Купцов.

— Социализм, а станок раскурочили! — объявил он, прервав директора.— Кто это сделал?

Директор ужасно расстроился.

— Эдуард Федосеевич, что именно там пропало?

— Патрон! Второго такого нет. Станок можно выбросить. Кто это сделал?

— Но может быть, кто-то посторонний...

— Сегодня в мастерской побывала только эта группа, а утром патрон был на месте.

— Я не могу поверить... Зачем?

— Сергей Николаевич, я прошу сейчас же всей группе пройти в мастерские, я хочу при всех проверить...

Директор встал, он как-то сразу осунулся и сгорбился.

— Я пойду с вами.

— Вот так, Михаил Иваныч,— зло сказал Купцов.— А ты сидишь здесь и слушаешь байки, пока у нас там воруют!

Мезенцев действительно сидел на уроке вместе с учениками — договорился с директором, что в свои «окна» будет посещать занятия по истории. «Хочу послушать, как и чему нынче учат историки»,— объяснял он свою просьбу. Директору это было приятно, и он даже поставил его в пример другим мастерам. Это, естественно, вызвало всеобщее осуждение: выслуживается новый мастер!

Сперва ребята поудивлялись его присутствию, потом привыкли. Даже льстило, когда он их расспрашивал о том, чего не знал сам. «Да, в наше время хуже учили,— говорил он,— зубрили много, а понимали, выходит, мало...» Ребята снисходительно посмеивались, кто-то пустил шутку: у них в группе двадцать мужчин и один дедушка. Михаил Иванович смеялся вместе с ними.

Возвратился в аудиторию Саша Шубин — его директор посылал за газетой, забытой в кабинете,— хотел процитировать статью ведущего экономиста...

Все вместе и отправились в мастерскую.

Купцов подвел директора к станку.

— Здесь стоял патрон...— начал Купцов и осекся.

Патрон был на своем месте! Купцов смотрел и не верил глазам — только что его не было, десять минут назад.