Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 35)
Он взял Мезенцева под руку.
Потом, идя по коридору к выходу, Саша увидел, как из кабинета зама по воспитанию Клочковой выскочил разъяренный Купцов, за ним Клочкова, которая никак не могла попасть в рукав своей огромной мохеровой кофты.
— Что значит пропала? Я при всех вам отдал!
— Я же не отрицаю, Эдуард Федосеевич...
— Найдите и немедленно верните!
— Все обыскала! Не вынимала из портфеля... И нет, понимаете, нет!
Оба скрылись в кабинете директора.
11.
Первые впечатления у Михаила Ивановича были тягостные. Здание училища запущено донельзя: стены, выкрашенные унылой серо-зеленой краской, в рыжих потеках, потолки в чешуе и ржавых пятнах, полы покороблены. Мебель в учительской, в кабинетах сборная, очевидно выброшенная из заводских административных помещений. Оборудование в мастерских допотопное, разболтанное — заводской утиль.
Не понравились и люди... Ну, мальчишки как мальчишки. А вот мастера, воспитатели... Кажется, будто все они собрались здесь случайно, в силу разных обстоятельств, не имеющих к училищу отношения, будто временно перебывают какой-то неудачный период своей жизни... Михаил Иванович понимал, конечно, что серьезных оснований для таких выводов у него нет и быть еще не может, ведь первый день. Но впечатление не рассеивалось, и он очень расстроился. Даже не сразу пошел домой — жена заметит, пристанет с расспросами. А ему не хотелось спешить, хотелось самому разобраться. Жизненный опыт научил: вопреки общепринятому, первое впечатление часто ошибочно.
Михаил Иванович решил пройти через территорию завода — он жил в другой стороне, в заводском поселке. Пропуск у него, как у ветерана, был пожизненный. Пропуск предъявил с забытым чувством робости, точно незаконно. Вахтер обыденно кивнул — он многих узнавал в лицо и, видимо, еще не знал, что Мезенцев уволился. И Михаил Иванович вошел на территорию. Впервые — не для работы.
Столько лет он входил сюда, как в собственную квартиру, где ощупью находишь выключатель и знаешь, какая половица сейчас скрипнет. И не замечал, как оказывался на своем рабочем месте. А тут вдруг увидел завод — страну, где прошла жизнь. Череда дней, наполненных заботами, трудом до седьмого пота, радостями, разочарованиями, озаренных дружбой. Алена, жена, сначала ревновала его к товарищам, к работе. Потом, если он ей перед сном рассказывал какой-нибудь случай, приключившийся на работе с ним или с его товарищем, какое-нибудь пустяковое недоразумение, в котором для постороннего не было ровным счетом ничего, она понимала и вместе с ним смеялась до слез, и он за это любил ее еще больше... А если что-то не ладилось, он едва мог дождаться конца смены, чтобы поскорее взглянуть в ее встревоженные глаза и поделиться, и становилось легче, и возвращалась уверенность... Как все это сплавилось в его жизни!
Он думал о том, что сорок лет на заводе — не служба, когда кажется, что цель жизни не в ней, что она лишь средство к существованию, а цель за ее пределами, и настоящая жизнь начнется после... Эти сорок лет и есть сама жизнь. Недаром к концу отпуска он начинал тосковать по цеху, по запаху железа, по лицам и голосам товарищей... И еще подумал, что люди, может быть, только воображают, что собираются вместе, чтоб варить и катать сталь, а в действительности они варят и прокатывают сталь, чтобы собраться вместе... Или же и то и другое неразрывно и даже непонятно, что важнее...
Он шел через завод, как через свою жизнь. Вот слева площадка с портальным краном, заваленная мотками катанки,— здесь он начинал подсобником... А вот и свой, прокопченный сталеплавильный, с участком горячего проката. Кадровик подвел худого, длинного паренька с болтающимися, точно лишними, руками к дяде Матвею, а тот критически его оглядел и сказал: «Не струсишь? Кто подходит к стану лицом, а не спиной, тот будет человеком!» А пришло время, он заступил на его место и стал говорить эти слова другим паренькам. Промчались годы, и не заметил, как стали его называть Михалванычем... А вот и строящийся новый прокатный — сюда из сталеплавильного уйдет горячий прокат, а с этим исчезнет и последний дореволюционный стан — притча во языцех всего завода. Стан этот непрерывно ломался, о чем извещали тревожные удары по рельсу и вынужденные перекуры прокатчиков. Ремонтная бригада, в которой, уйдя с проката, последние три года работал Мезенцев, как раз и ремонтировала этого инвалида. Как он всех раздражал, а теперь мысль о том, что скоро его не будет, больно задевала...
Остро, до слез захотелось, чтобы все, что пережил и перечувствовал здесь, не исчезло бесследно, продолжилось... Чтобы пареньки и девчатки тоже отнеслись к заводу, как к живому. Не как к механической кормушке, по которой если поколотить хорошенько, можно побольше выколотить. Завод — этот добрый и доверчивый великан — доверяет Мезенцеву продлить его жизнь...
12.
Итак, Сашу в купцовскую бригаду не взяли.
— Бригада против,— сказал Эдуард Федосеевич на следующий день. На безмолвный Сашин вопрос ответил: — Ненадежный ты человек: то вкалываешь, то сачкуешь. А тут договор, сроки.— И чтоб скрасить отказ: Может, на будущий год, если постараешься...
— Брехня! — сказал за его спиной Шорох, едва мастер отошел.— Надежный — ненадежный... Бабки считают!
Саша обернулся — Шорох смотрел на него с насмешкой. Он подслушивал!
— Какие бабки?
— А которые шелестят. У них договор на столько, и завод больше ни пенса не даст. Понял?
— Нет, не понял. Какая разница для завода, сделают заказ одиннадцать человек или дюжина!
— Башковитый! Заводу без разницы. А бригаде? Заработок делить на одиннадцать или на двенадцать? В карман к ним залезаешь,— снисходительно, словно переводя с взрослого на детский, пояснил Шерстобитов,— Кому охота свое отдавать?
Он огляделся по сторонам — все у своих верстаков, заняты. Перешел на шепот:
— Мастер тоже хитер: одеяло на себя тянет. И ты, я вижу, не теряешься — примечаешь, где твое лежит. Свою фирму ладишь... Действуй. Только смотри, подхорунжий, поделиться не забудь, а то напомню кой-чего...
Шорох хитро ухмыльнулся, подмигнул и отошел к своему верстаку, оставив Сашу размышлять над его загадочными словами.
13.
У подъезда стояла легковушка с красным крестом. Михаил Иванович почему-то встревожился, хотя вызов мог быть в любую квартиру. Взбежал, хватаясь за сердце, на четвертый этаж — точно! Дверь отворена, на пороге женщина в накинутом поверх белого халата плаще.
— Спасибо, доктор,— провожала Елена Петровна врача,— все сделаю... Так не опасно?
— Пока не опасно,— неохотно ответила докторша и стала спускаться.— Когда у вас лифт поставят...
Михаил Иванович посторонился, пропуская.
— Ваня? — спросил и почувствовал, что губы плохо слушаются.
— Горит весь...
Мальчик разметался в кровати, сбил простыни, голова его свесилась с подушки.
Михаил Иванович опустился на стул рядом с кроваткой. Елена Петровна бегом принесла таз с водой, намочила полотенце и, отжав, положила мальчику на лоб.
— Миша, очнись! — властно сказала она.— Как полотенце согреется, смачивай и меняй. Я малину заварю...— Она побежала в кухню, загремела там посудой.
Михаил Иванович дотронулся до полотенца — оно почти мгновенно высохло. Негнущимися руками снял его, окунул в холодную воду, снова положил ребенку на лоб.
Холод помог, глаза Вани остановились на нем:
— Дедушка, он больше не придет?
— Кто, Ваня?
— Кот здоровенный...
Мальчик нашел руку деда, вцепился.
— Нет, Ваня! Спи.
Михаил Иванович держал горячую ладошку, и от этого прикосновения сердце сжималось, хотелось обнять, прижать, защитить... От кого или от чего? От жизни? Вспомнились мальчишки из училища... Пойдет Ваня в школу, потом в такое вот училище — кто ему там встретится, как сложится, сумеет ли постоять за себя? И каким он будет? Ответов нет. Ответит жизнь. А может быть, придет Ваня на его завод? Найдет себе товарищей..
Елена Петровна принесла чай, банку с малиновым вареньем. Умница наша бабуля! Всегда у нее на случай все вперед приготовлено. Елена Петровна подставила стул, присела рядом.
— Заснул?
— Спит.
— Слава богу, сон вылечит.
14.
Пропажа «подметного письма» вызвала переполох еще больший, чем его появление. В кабинете директора собрались все.
— Наши бандиты дошли до ручки! — с возмущением говорила Клочкова.— Если у заместителя директора крадут из кабинета, из портфеля, я больше ни за что не ручаюсь!
— Антонина Глебовна, зачем же так — «бандиты»! — Лицо у директора сделалось обиженным.— У нас нормальное училище. И воспитательная работа поставлена неплохо — вон сколько вы мероприятий провели! А сами себя сечете... Кто-то один... Кто написал, тот и выкрал.
— Но это же уголовщина, Сергей Николаевич! — не успокаивалась Клочкова.
— Не знаю... Может быть, мальчишество.
— И я так подумал,— неожиданно поддержал Купцов.— Я тогда погорячился, потом поостыл маленько. Решил сегодня письмо это дурацкое разорвать и забыть. Но вот осечка вышла.
— Осечка! Я вижу, вы все хотите спустить это дело на тормозах. Нет, Сергей Николаевич, не допущу! В училище подпольная организация, а не кто-то один. Народные мстители! И кому же они мстят, позвольте вас спросить? Учителям? Мастерам? Нам с вами? Я отвечаю за воспитательную работу и я обязана этот нарыв вскрыть!