Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 39)
Он еще что-то бормотал угрожающе, Саша больше не оборачивался. На него внезапно навалилась невыносимая тоска.
Писатель закончил. На предложение задать вопросы все дружно встали и разошлись. Писатель был явно огорчен, трясущимися руками собирал со стола свои заметки на отдельных листочках. Воспитательница разводила руками, извинялась:
— Дикари, просто дикари! Представляете, как нам с ними трудно? Их ничего не интересует...
Саша подошел к столу и, краснея, сказал:
— Вы не расстраивайтесь, они просто не привыкли слушать и думать. Мне очень понравилось, как вы насчет ошибок...
Писатель обрадовался, оживился.
— Да, да, есть такая пословица: глупый учится на своих ошибках, умный — на чужих. — Он заулыбался Саше, ему уже казалось, что все прошло отлично, что эти рано повзрослевшие дети все его слова поняли и приняли в душу. Что делать, писатель был легковерен. Прощаясь с Клочковой, уже он ее успокаивал: ребята славные, отзывчивые, им бы только еще чуточку воспитанности.
А Саша? Сашу мучительно потянуло назад, в школу...
20.
Директор металлургического завода поспешно вышел из-за стола навстречу:
— Михаил Иваныч, дорогой, здравствуйте! — Директор был свой, недавно выбранный, и знал на заводе всех.— Что у вас приключилось? — У директора был прием по личным вопросам.
— Приключилось, Николай Трофимович.
— Чем смогу, помогу! — неосторожно пообещал директор, зная, что Мезенцев никогда ничего особенного для себя не попросит, и приготовился записать в свой кондуит. — Слушаю вас.
— Разговор у нас пойдет о ремонтной бригаде прокатного цеха.
— Это что, личный вопрос? Для производственных вопросов сегодня не время.— В тоне директора легкое раздражение.
— Личный, сугубо личный, Николай Трофимович.
— Что же, не прижились в училище, обратно проситесь?
— Ни в коем разе, Николай Трофимович.
— Тогда в чем же дело?
— О внуке моем тревожусь.
— Он у нас в прокатном, что ли? Вот не знал!
— Пока еще нет,— улыбнулся Мезенцев,— рановато, шестой год ему пошел...
— Ремонтная бригада и шестилетний внук — это что, загадка такая?
— Никакой загадки. Наметил я внуку дорогу: школа — наше пэтэу — наш завод. Придет он в ремонтную бригаду — а там непорядок.
Некоторое время директор молча смотрел на Мезенцева и вдруг начал смеяться. Он смеялся раскатисто, позабыв о директорской солидности, и вскоре стал снова похож на того задорного вихрастого паренька, каким Мезенцев помнил его еще по транспортному цеху, где тот начинал. Директор смеялся, еле выговаривая:
— Хи... хитер... ох, хитер...
— Хитер,— смиренно и с облегчением согласился Мезенцев.
Директор отсмеялся, посерьезнел, покачал головой. Но в глазах его прежней строгости уже не было.
— Мог же договориться на другое время.
— Пробовал, Николай Трофимыч, секретарша все на других переводит: на зама, на пома. Директор училища полгода на прямой разговор попасть не может — спихивают его на кадровика.
— Исхитрился, значит. Ну, давай, только поскорее, народ дожидается.
— Подождут,— спокойно сказал Мезенцев,— не привыкать под дверью дневалить.
Мезенцев рассказал о том, что его тревожит. В училище предстоит летняя практика. Ребята придут на завод, в ремонтную бригаду. Что же их там ожидает? Ничего хорошего, одно разочарование. Всем они мешают, путаются под ногами, отвлекают от дела. В бригаде они как пятое колесо в телеге. И слоняются как неприкаянные, как бедные родственники. Почему? Очень просто, работы много. Ремонтники получают сдельно. Чем больше работы, тем больше денег. Правильно, говорите? А я говорю, неправильно. Выходит, они даже заинтересованы, чтобы тот наш доисторический стан чаще ломался. А то, что из-за этого у прокатчиков план горит, заработки горят, на ремонтниках не отражается. Что же получается? Бригадный подряд на заводе есть, начальство вас хвалит. А если взять по жизни — две бригады, прокатчики и ремонтники, в разные стороны тянут. Друг на дружку волками смотрят. И в такую обстановку придут наши ребятки! Вот и предлагаю ремонтников и прокатчиков в одну бригаду соединить. Чтобы сообща получали за готовый прокат. Тогда ремонтник будет заинтересован в том, чтобы стан пореже ломался.
— Выходит, ремонтник будет получать за что? — лукаво проговорил директор.— Не за ремонт, а за простой?
— Именно! — радостно подхватил Мезенцев.— За профилактику! Он и в выходной прибежит, если надо, чтоб в понедельник стан пошел как по маслу.
— Что же ты раньше не предложил, когда сам в ремонтниках ходил? — удивился директор.
— Не додумался,— признался Мезенцев.— Хотя чувствовал это, потому, может, и ушел... А вот в училище натолкнуло меня одно происшествие... неприятное... Ну, да это уже другой совсем вопрос.
— Ладно, у вас свой директор. Кстати, что ему от меня нужно-то было?
— Многое, Николай Трофимыч. И ремонт, и оборудование. Стыдно смотреть — не училище, времянка какая-то! Оттого и ребята чувствуют себя там как на вокзале: перебыть и уехать. И оттого они каждый сам по себе, и дружба у них временная...
— Да, Михаил Иваныч, на вид ты прост, а хитрости в тебе! — проговорил директор, не заметив, как перешел на «ты».— Передай своему директору... Как его звать?
— Сергей Николаевич.
Директор записал.
— Передай, чтоб позвонил мне завтра за полчасика до начала рабочего дня, пока секретарша не пришла. Понял?
— А как насчет моего предложения?
— Записал.
— Учтите, при таком порядке ребята на практике будут в бригаде самыми лучшими помощниками, всю мелочовку сделают, общий интерес будет действовать! А практика скоро, Николай Трофимыч...
— Ох и настырный ты человек! — рассмеялся директор.— Поставлю твое предложение на ближайший совет.
21.
Таня почувствовала, что Саша расстроен. Вероятно, он волнуется перед встречей со своей школой.
— Никто не знает, что ты придешь. Вот удивятся! Открою тебе секрет: в классе половина девчонок были в тебя влюблены. Ты догадывался? Хотя, говорят, мальчишки никогда ничего не замечают. Это правда? А вы между собой говорите о девчонках?
Она тараторит. Он отвечает рассеянно, невпопад. Шесть часов — улицы полны народа, они пробираются как сквозь живой лес. Иногда теряют друг друга. Она не перестает болтать. Его это раздражает — у него на душе скверно.
— Вообще у нас масса перемен. Директриса на пенсии. Вместо нее временно завуч. А завуча замещает наша Анна Семеновна. А географа Петра Ивановича выбрали в областную экологическую комиссию, и он заставляет всю школу работать на расчистке берега...
— Что ты все трещишь! — говорит он резко.
Она умолкает. Некоторое время идут молча. Обиделась? Подумаешь! Перед самой школой она робко спрашивает:
— У тебя неприятности?
— У меня все нормально.
— Ну и прекрасно!
Они входят в школу раздельно и расходятся в разные стороны.
Школа встречает знакомым запахом, пением дверной пружины, и уборщица тетя Груня все так же старается сделать строгое лицо, но никто этой строгости не боится. Чувствуется предпраздничное волнение: в невидимой беготне по коридорам, в перекличке с этажа на этаж. Из библиотеки торжественно выносят портрет Блока. Все так близко и так уже далеко. Саша решает тотчас же уйти. Натыкается на Лаптева.
— Прекрасно! — говорит Лаптев, не удивившись, точно видел вчера, и ухватывает его за рукав: — Шубин, помоги повесить портрет, иначе они его уронят.
С глупейшим видом помогает Саша девчонкам из 9 «А» вешать на сцене портрет. Когда он, красный от смущения, соскакивает со стула, раздаются шумные аплодисменты. Только теперь он заставляет себя посмотреть в зал — он полон, все места заняты. Но слышен командный голос Анны Семеновны, и в одном из рядов потеснились, оттуда ему машут руками. И вот он сидит, намертво зажатый, встроенный в единое дыхание зала.
На сцене Лаптев, бледный, с мешками под глазами, прижимает к груди томик стихов Блока, тихо говорит: