Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 40)
Саша думает о Тане. Он же понимал, что она его жалела, помогала справиться с волнением. Она ждала от него откровенности, искренности. Но его словно бес толкал...
А вечер шел отлично — читали стихи. Юра Прокопович прочитал в заключение стихотворение с лермонтовским эпиграфом:
Это было удивительно: Саша не обнаружил в себе ни обиды на Юру, ни зависти. А стихи говорили: ты еще молод, впереди вся жизнь, жизнь тем и прекрасна, что нет радости без грусти и счастья без горя.
Саша ждал Таню во дворе. Она вышла с шумной гурьбой девчонок. Он подошел и открыто взял ее за руку. Кто-то из девочек сказал:
— Цезарь, обожжешься!
Это старое школьное прозвище было даже приятно. Он не ответил, просто увел ее, и она послушно пошла за ним.
Саша горячо говорил, что выбрал трудную судьбу — он будет бороться за правду. И жизнь его, возможно, будет полна лишений, даже опасностей. Он не подозревал, как опасность близка!
— А что, по-твоему, правда? — спросила Таня.
— Господи, это так просто! Это значит не лгать.
У него не будет иных интересов, ни денежных, ни карьерных, он презирает благополучие и роскошь.
— Ты будешь со мной? Не побоишься такой жизни, не отступишь? — Он сжимал ее руки, заглядывал в ее глаза.
— Конечно, Саша,— сказала она очень обыкновенно,— я пойду с тобой.
22.
Саша шел от Таниного дома, не замечая дороги. Какие-то люди встречались, обходили, доносились обрывки разговоров...
Одного прохожего никак не мог обойти: тот подавался то вправо, то влево. Саша поднял глаза — увидел наголо обритую голову, услышал шепелявое:
— Стой, каныка! — и понял.
Человек, напирая на него, подталкивал к подъезду.
— Заложить собрался?
— Уйди с дороги! — сказал Саша.
— Так и передать хозяину?
— Так и передать. И знать вас не хочу! Это тоже передай. И то, что я буду с вами бороться...
Он не договорил. Последнее, что успел заметить — разинутый рот бритоголового, но крика его уже не услышал. Что-то обрушилось на него, навалилось, он стал падать, падал очень долго — час или два... Когда наконец упал на землю, острая боль пронзила от головы до ног. Открыл глаза. Он лежал в подъезде на цементном полу, было холодно. Преодолевая боль, поднялся и пошел домой.
23.
Саше удалось пройти к себе в комнату, не привлекая внимания родителей. Но утром он встать уже не мог — каждое движение причиняло мучительную боль, в голове гудело... Софья Алексеевна дважды звала завтракать, заглянула в дверь, увидела его лицо в кровоподтеках и страшно закричала. Вбежал Григорий Филиппович и тут же бросился к телефону. До приезда «скорой» родители сидели у его кровати, не сводя с него глаз и не задавая вопросов. Врач диагносцировал сотрясение мозга и предписал лежать.
Потянулись часы и дни болезни. Софья Алексеевна взяла больничный лист «по уходу», ходила по дому на цыпочках, разговаривала шепотом. Каждый час с работы звонил отец. Сообщили в училище.
На третий день позвонила Таня. Софью Алексеевну поразило, как спокойно она реагировала на случившееся. Спросила, не нужно ли чего из продуктов. Софья Алексеевна смутилась — ну что ты, к чему, я сама... ну, если по дороге молока, хлеба...
Таня все принесла. И стала приходить ежедневно. Скоро к этому в доме все привыкли, и Софья Алексеевна сама уже звонила Тане и назначала, что купить, и заранее давала ей деньги. Иногда оставляла посидеть возле больного, чтоб самой сбегать на рынок или в магазин. Таня сидела рядом с Сашей, держала его руку в своей, и по большей части оба молчали. Вскоре позвонила Танина мама и справилась о здоровье Саши, значит, в семье у нее все знали.
Долгое время Саша пребывал в оцепенении — прошлое и настоящее отодвинулось, ничто не касалось, не трогало. Занимала только боль в спине, вся жизнь свелась к одному — найти положение, чтоб на минуту отпустила боль. Потом, когда стало легче, нахлынули отрывочные, разрозненные картины, повторяющиеся до одурения: клубок тел, искаженные лица, застывшие фигуры в тягостной тишине... пляшущие гигантские тени... он в мастерской за шкафом, съежившись, в ожидании, что обнаружат, а там, у станков, купцовская бригада, разговоры, из которых узнал стыд и ужас того, что они совершают...
Но однажды утром услышал отчаянный гвалт воробьев на балконе, увидел солнечную полоску на стене, что-то живое шевельнулось в душе. И он спросил себя, как все ТО могло войти в его жизнь? И вспомнил: все началось с требования Купцова, чтобы он вместе с фанатами отправился на стадион. Зачем? И взгляд, полный холодной ярости, который метнул на него Купцов, когда обнаружил в патроне очередную записку: догадался! Внезапно все эти события связались. Страшное подозрение пронзило: они все заодно! Где-то невидимый «хозяин», усмехаясь, разглядывает его, как букашку... Вот он и получил ответ, там в подъезде, на цементном полу...
С того часа Саша пребывал в постоянном, безмолвном отчаянии.
...Как-то вечером Софья Алексеевна открыла дверь незнакомому пожилому мужчине. Он представился мастером училища, неторопливо разделся, попросил шлепанцы.
— Александр Григорьевич принимают?— спросил басом и проследовал к Саше.
Саша не повернул головы.
— Ну вот что, Александр Григорьевич,— сказал Мезенцев, когда Софья Алексеевна тактично притворила дверь и они остались вдвоем,— расскажи-ка мне обо всем.
Саша упрямо смотрел в потолок.