Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 12)
Но тут, естественно, вскочила Илонина и, сощурив глаза, обрушила на класс громы и молнии.
Она что-то еще кричала, но в поднявшемся шуме разобрать было невозможно.
Наконец, пошептавшись с соседями, поднялся Толик.
— Славяне, тихо! — И, дождавшись относительной тишины, обратился через весь класс к Илониной: — Госпожа первая дама полной, даже переполненной средней школы! Если вы такая сознательная, то почему же вы сами не записались ни на одно прекрасное произведение любимого поэта? — Толик кривлялся, заламывал руки, что вызывало всеобщий восторг и одобрение.— Объясните, пожалуйста, недостойным неучам и как вы там нас еще обозвали...
Класс с радостью ожидал взрыва. К общему удивлению, Илонина покраснела и еле слышно проговорила:
— Я записалась... Не письменно, я заявила...
— Кому заявила? — Толик принял тон следователя.— Громче, Илонина!
— Шубину...
— И что же? Пожалуйста, поближе к микрофону! — не унимался Толик.
— Я просила пока не говорить... не объявлять...
— Тэк-с, очень интересно. Поч-чему, Илонина?
— Потому что... никто не хочет быть... Самозванцем...
— Боже мой, какая трагедия! Какая несправедливость! — И, галантно изогнувшись, предложил: — Я к вашим услугам, мадам!
Все это могло продолжаться бесконечно. Ребята после целого учебного дня от души веселились. Но Анна Семеновна увидела страдания на лице Лаптева.
— Ну все! — сказала она решительно.— Толик, ловлю тебя на слове. Сцену у фонтана готовишь вместе с Таней. Так что у нас основные номера распределены. Вот только несколько исполнителей на одно и то же стихотворение...
Лаптев оживился:
— И прекрасно!
— Слушать одно и то же подряд... И Пушкин может надоесть!
— Надоесть?! — Лаптев схватился за голову.— Да это же самое интересное! Ах, ну как же вы не понимаете... Вы! — Он был в отчаянии.— У каждого своя жизнь, и каждый выразит в стихотворении свое.
Анна Семеновна искренне удивилась:
— Но в этом стихотворении «Во глубине сибирских руд» Пушкин говорит нечто вполне определенное, и все семеро исполнителей будут выражать это пушкинское, а не свое. Как же иначе?
— Так нельзя... Вы же математик, а математика — это полет души! Чувство единства всего сущего! Вы обязаны меня понять...
— Минуточку! Спустимся на землю. Математическая формула допускает только одно-единственное толкование. Это стихотворение я тоже когда-то проходила в школе...
Лаптев часто закивал головой.
— Проходили, проходили... Все проходят... Мимо проходят! А я вам сейчас его прочитаю, и вы мне скажете, что такое определенное высказал Пушкин. Хотите?
— Да! — сказала Анна Семеновна и подмигнула ребятам.
Лаптев попятился к доске, задрав подбородок, уставился незряче на класс и стал читать:
Лаптев читал хорошо — просто, внятно, без подвывания, подчеркивая размер и рифму. Кончил, помолчал. Как бы возвращаясь в класс, увидел Анну Семеновну, удивился, вспомнил:
— Ах, да! О чем оно?
Анна Семеновна улыбнулась, снова подмигнула ребятам.
— Экзамен? Что ж, яснее ясного: терпите и надейтесь, свобода придет.
— Пушкин ободряет.
— Конечно.
— Превосходно! Великолепно! — Лаптев, довольный, потер руки.— А после?
— Не понимаю.
— Ну, придет свобода и что они станут делать?
— Жить! Разве мало?
— Много. Колоссально много! Только что под этим понимать... Вы-то сами как понимаете?
— Я? — Анна Семеновна даже растерялась.— Позвольте, но при чем тут я? Я же не участвую...
— Как не участвуете? — с ужасом сказал Лаптев. Анна Семеновна пожала плечами.
— Во всяком случае, не как исполнитель.
— Вы не хотите! Вы боитесь...— Голос его дрогнул.
Класс замер.
Ребята не понимали, что происходит, но почувствовали: разговор между учителями идет всерьез.
Анна Семеновна решила было отшутиться — остановил взгляд его наивных глаз, полный тревожного ожидания. Что же это такое — их разговор? Разве не спектакль для детей? Анна Семеновна привыкла перед ребятами всегда немножко играть, немножко хитрить... Собственно, это, по ее убеждению, и было учительским мастерством: постоянно притворяться — веселой, строгой, озабоченной высшими интересами... Изображать жгучую заинтересованность какой-нибудь трудной математической задачей, недоумение и даже как будто бы неумение, а потом, внезапно,— озарение и решение к восторгу класса и вроде бы и к своему... Разбираясь в запутанных ребячьих отношениях, притворяться растерянной и при этом, словно советуясь и вопрошая, незаметно подталкивать ребят решать и решить, как нужно ей, как ожидает начальство... Вечная игра и вечная маска. И вдруг ответить всерьез, от себя — обнажить перед детьми душу, спуститься с пьедестала... В конце концов, даже унизительно! Так и запрыгало озорное желание — осадить. Это она умела, и кое-кто из учителей побаивался ее языка... Она уже примеривалась к этой мешковатой, коротконогой фигуре, объявившей себя Пушкиным. Поставил ее перед ребятами в глупейшее положение — выставил трусихой! Уже и словечко пришло... Сейчас класс грохнет, и Лаптев будет уничтожен... Но он сказал:
— У вас доброе сердце, Анна Семеновна, не стесняйтесь его! — и просительно улыбнулся.
И она не смогла. Нашлась:
— О смысле жизни я думаю так же, как Пушкин: да здравствует солнце, да скроется тьма!
Лаптев радостно заторопился: