Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 13)
— Теперь вспомните, что пишут методисты об этом самом Послании... Пушкин только что вернулся из ссылки, и что произошло?
Анна Семеновна рассмеялась:
— Вы уж слишком многого требуете от учителя математики! Подробности биографии... Это ваши ученики должны знать лучше меня.— Она привычно обернулась к Прокоповичу: — Юра, выручай!
Юра с готовностью встал:
— Новый царь Николай первый его простил, и он примирился с царизмом.
— Изменил свои убеждения? — Лаптев с любопытством смотрел на него.— Пушкин?!
— Пушкин. Что особенного! Он был живой человек. Даже обыкновенный. После 14 декабря понял: лбом стену не прошибешь. А тут молодой царь его простил, обласкал, освободил от цензуры — всякий бы почувствовал благодарность. К чему Пушкина идеализировать, делать из него икону? Все хотят от него чего-то сверхчеловеческого. Даже друзья. Он им потом и ответил, что полюбил царя. Честно ответил, по-моему.
— И ты на его месте повел бы себя так же?
— Естественно.— В глазах у Юры была прозрачная ясность.
— И что же, по-твоему, провозглашает Пушкин? «Надейтесь на царя — он освободит вас, как освободил меня»? И никакой революции?
— Никакой.— И так как Лаптев молчал, Юра добавил: — Раньше, при Сталине, писали, что Послание — чуть ли не призыв к революции. Теперь иначе смотрят. В журнале «Новый мир» я читал...
— Читал, вижу.— Лаптев часто закивал головой.— Быть тебе академиком. Знаешь Послание наизусть?
— Знаю.
— Прочитай.
Прокопович читал со смыслом, старательно подчеркивая «терпенье», «свободный глас» и «свобода вас примет радостно у входа».
Лаптев повернулся к Анне Семеновне:
— Прокопович вас выручил: правда, есть мудрецы, которые видят в Послании надежду на помилование. Но это ложь! — вдруг закричал он фальцетом. (Анна Семеновна вздрогнула.) — Откуда они это взяли? В стихотворении ни слова о царской милости. Собственные умозаключения. О, все они изучили и исследовали: документы, письма, сплетни... Поставили себя на место Пушкина и решили: он должен был отказаться от своих идеалов, потому что лбом стену не прошибешь, они-то отказались бы на его месте! Они! Любители по-хозяйски располагаться в душе гения и меблировать ее по своему вкусу! — Лаптев почти уже не обращал внимания на Анну Семеновну, на ребят.— Поэт гениальный, а человек обыкновенный — это как же понимать, уважаемые пушкинисты? А Гоголь что сказал о Пушкине, Прокопович, раз ты такой книгочей? — И, не дожидаясь ответа: — Он русский человек, каким тот явится через триста лет! Видел человеческое величие Пушкина! Гоголь видел, а вы не видите. Пушкин примирился с монархией! Клевета! Он помирился с монархом, с человеком, но с монархией не примирится никогда! Биография поэта в его стихах, а не в разных домыслах — кого на что хватит. Да, тогда, после его разговора с царем, за его спиной кто-то злорадно хихикал, кто-то обличающе шипел: Пушкин изменил... за чечевичную похлебку... И тогда Пушкин написал Послание в Сибирь.
Не к смиренному терпенью призывает Пушкин — к гордому терпенью. И «храните» здесь звучит уже как «берегите». Берегите свои убеждения, достоинство — будущее за вами:
Пушкин провидит через столетия! И скорбный труд — не тачка с рудой, а все их трагическое дело, в котором они пока одиноки и обречены... Пока! И вся эта торжественная рокочущая строфа как завет, как клятва верности высоким идеалам. Недаром вскоре Пушкин пишет стихотворение «Арион», в котором восклицает:
А заключительная строфа! Где там царская милость? Темницы не откроются, а рухнут. Как Бастилия! И не царь вернет им дворянскую шпагу, с которой надлежало являться на парады и ко двору. В набросках десятой главы «Онегина» Пушкин сатирически перечисляет вещи, в России невозможные:
Нет, не царь, «братья меч вам отдадут». Меч! Символ восстания. Ах, что вы! Пушкин боялся революции! — Лаптев заговорил дискантом, кого-то изображая: — «Не дай бог увидеть российский бунт...» — И снова своим голосом: — Бунт! Революция — не бунт, бессмысленный и жестокий. И Пушкин этого не путал. Все стихотворение — призыв к продолжению начатого декабрьской ночью двадцать пятого года.— Он помолчал и тихо добавил: — Так понимаю Послание я. Видите? Уже два прочтения: Прокоповича и мое. Но разве это все исчерпывает? — Он снял очки и близоруко улыбнулся.— Будь я женщиной, выбрал бы для себя в этом стихотворении иное измерение... Двоеточие после заключительной строки второй строфы помните?
Чем же она желанна?
Говорят, Послание в Сибирь — политическое стихотворение. В первую очередь оно человечно. Пушкин обращается к живым людям с горячей кровью и трепетным сердцем. Две великие силы питают мужество: любовь и дружество...— Лаптев вдруг умолк, во что-то вслушиваясь.— Неназванная рифма! Только сейчас заметил.— Снял очки, стал протирать, говоря самому себе: — Но она звучит, эта рифма... Она как фон, на котором великие слова — любовь и дружество...— В упор посмотрел на Анну Семеновну и теперь обращался уже только к ней: — Любовь и дружество — единство телесного и духовного... Юная, хрупкая Мария Раевская — образ ее некогда пленил Пушкина, сейчас еще жил в его душе,— Мария поехала за мужем в Сибирь, чтобы быть рядом, не на год, на десятилетия! Мария поехала не только по христианской заповеди, но и как единомышленник, как верный товарищ. Разделять с ним и скорбный труд, и дум высокое стремленье. Любовь и дружество — перед ними падут оковы и рухнут темницы, их увенчает свобода. Три вещи — любовь, дружество и свобода — цель и смысл человеческой жизни! Пушкин желает этого своим друзьям всей страстью своего сердца. О, это теплое, это нежное послание! Вот как бы я его читал, если бы был женщиной... Вы согласны со мной, Анна Семеновна? Вы бы поехали в Сибирь?
Этого Анна Семеновна перенести не могла, в груди заворочался бесенок.
— Нет,— сказала она с веселым вызовом,— не поехала бы. Я не романтик, живу в двадцатом веке, я не могла бы отречься от своих интересов, своей работы ради другого. Я бы ему, конечно, сострадала, постаралась помочь... Но жить чужой жизнью, сделать ее своей — обокрасть себя! — нет.
— Спасибо,— сказал Лаптев.
— За что же?
— За правду.— Он страдал.
Анна Семеновна почувствовала себя виноватой.
— Я не хотела вас огорчить. Какая же я женщина?! Я — математик. А вот Танечка Илонина, ты бы поехала? А?
Илонина неожиданно отнеслась к этому серьезно. Она встала, точно отвечая урок, и отчетливо проговорила:
Так в поэме Некрасова Пушкин напутствовал Марию Волконскую. «На подвиг любви бескорыстной!» Я бы поехала.
Лаптев расцвел.
— Вот видите, Анна Семеновна, это говорит двадцать первый век! Пушкин всем векам созвучен. Пока жива любовь, жив человек! Вот еще одна тема Послания. Но есть в нем и самая заветная для Пушкина тема. Есть строка, в которой глубинный слой пушкинской души: «Доходит мой свободный глас». Некоторые книжные толкователи и здесь видят то, что на поверхности: свободный, потому что царь его только что освободил из ссылки, освободил от цензуры... Но ведь уже написан «Пророк». Пушкин говорит о внутренней свободе поэтического слова. Был бы я поэтом, я все стихотворение прочитал бы ради этой строки! Оно ключ ко всему — могущество свободного слова. Оно проникает в каторжные норы. Оно жжет сердца людей. Оно пробуждает чувства добрые... Свободное слово — самый короткий путь от человека к человеку. И самая прочная связь. Оно освободит человечество и объединит его. Слово!..— Лаптев так разволновался, что не смог продолжать; снова стал протирать очки, но руки предательски дрожали, он уронил очки и долго шарил по полу, пока кто-то из ребят не поднял.
Анне Семеновне сделалось его жалко, и она пришла на помощь:
— Андрей Андреевич, вы, верно, тоже сочиняете стихи?
Лаптев испуганно взглянул на нее:
— Откуда вы взяли? — Низко наклонившись, стал зачем-то рыться в портфеле.— Тоже... сочиняете...— пробормотал он обиженно.
Анна Семеновна поспешила поправиться:
— Просто мне показалось, что последнее толкование вам ближе всего.
— Да? Вы так поняли? — Он как-то беспомощно замахал руками, как крылышками.— Рожденный ползать, летать не может... Впрочем, баста! — Напустил на себя суровость нахмурился.— Дети меня поняли.— Анне Семеновне послышался укор в его словах.— Поэзия Пушкина многомерна, глубина неисчерпаема, за каждым словом пространство, как говорил Гоголь. Погружаться в его поэзию, в его духовный мир, каждый раз открывать для себя новое — счастье. Разве я сказал все об этих шестнадцати строчках? Ведь я еще не коснулся главного: почему Послание написано в стихах, а не в прозе, как хотела бы уважаемая Анна Семеновна! — Вот как! Он запомнил тот разговор в учительской! — Я еще не сказал о том, что Пушкин писал не только слова, но музыку слов, а музыка — стенограмма чувств (мысль не моя, Толстого), что поэзия — эхо движения звезд и атомов в душе поэта, что поэтическое слово — интеграл общечеловеческого опыта...— Покосился на Анну Семеновну.— Я правильно употребил математический термин? Многого я еще не сказал о Пушкине и его Послании... Обо всем об этом — речь впереди. Когда будете готовы. А пока примите стихотворение в душу и отзовитесь на то, что близко. Потом, при следующей встрече, опрошу. Не стыдитесь, не бойтесь осуждения или насмешки. Не угождайте ни мне, ни ученым мужам. В проявлениях человека только одно имеет истинную ценность...— Он сделал паузу, она затянулась. Наконец преодолел себя, произнес то, что, очевидно, трудно было выговорить: — Искренность! — И строго поверх очков поглядел на класс.— Над этим теперь смеются...