Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 11)
Саша все сильнее привязывался к Юре. Особенно после болезни. Собираясь однажды в школу, почувствовал вялость и дрожь в ногах. Завтракал в полусне. Папа тревожно заглядывает в лицо: «Соня, у него больные глаза». Мамино насмешливое: «Воспаление хитрости!» Небо с застрявшим бледным месяцем медленно переворачивается, как в планетарии... Долгие, тоскливые дни в пустой квартире, в бесконечном ожидании телефонного звонка и Юриного голоса. И наконец, когда температура упала и опасность миновала, приход Юры! Под вечер. Мама в прихожей радостно ахнула. Он вошел своей стремительной, бесшумной походкой, на ходу вынимая из кофра учебники и записи.
— Вот тебе домашние задания — догоняй! — От него повеяло жизнью.
Юра сообщил новость: Лаптев задумал устроить Пушкинский праздник и теперь на каждом уроке пятнадцать минут посвящает рассказам о жизни Пушкина. Саша не придал этому значения, литература его по-прежнему не интересовала. Важно лишь, что Анна Семеновна поручила Прокоповичу помогать в устройстве праздника, а значит, и ему!
Первый урок в первый день после болезни — литература. Лаптев, открывая дверь, с порога продолжает прерванное позавчера:
— И в эту тяжелую для него пору к заточенному в снегах и одиночестве поэту приезжает друг лицейских дней Иван Пущин. С ним и приветы друзей, и литературные новости, и рукопись «Горе от ума» — дыхание живой жизни!
И с Сашей произошло неожиданное: несколько строк, много раз слышанных, всегда скользивших мимо, пронзили так, что защемило в груди. От саней через двор, не разбирая дороги, прямиком, проваливаясь по колено в сугробы, спешил к нему в распахнутой шубе Юра Прокопович. Саша, в рубашке и шлепанцах на босу ногу, не чуя мороза, не обращая внимания на озабоченное ворчание няни, сбегал с крыльца навстречу. Милые серые глаза так ласково смотрели на него сквозь очки и смеялись радостно... Сам он это увидел или Лаптев подробно описал ту встречу?.. Но Сашу осенило: стихи не сочинительство, а память души!
С того дня ему сделалось интересно слушать о том, где, когда и с кем встречался Пушкин (Лаптев неустанно выискивал все новые подробности и, ликуя, приносил их на очередной урок). Будто подсматривал: то брел за Пушкиным по утренней стылой лесной тропе, то взбирался следом на горный утес, и камни осыпались у них из-под ног, то глухой ночью сидел рядом у моря, и оба, не шелохнувшись, часами слушали долгие шорохи волн...
И сделалось интересно слушать пушкинские стихи — из них выглядывало нечто знакомо житейское, выглядывало и тут же пряталось... И становилось загадочным и прекрасным... И это неуловимое, загадочное заставляло вслушиваться в звучание слов, в их сочетания, разливало в груди тепло...
Он с радостью стал помогать Юре в подготовке праздника.
13.
Слух о превращении Шубина дошел до директрисы в подходящий момент: надвигалось областное совещание учителей, за ним — учительский съезд. Школу непрерывно сотрясали различные комиссии: районные, городские, областные с пространными вопросниками: методика преподавания, воспитательная работа, работа с родительским активом, пионерские и комсомольские дела... Так высокое начальство готовилось к совещанию; руководящий доклад на совещании должен быть в духе времени — критическим, и комиссии изо всех сил искали недостатки и, конечно, находили. Директриса перестала по ночам спать, приходила в школу с черными кругами под глазами, начинала раздражаться и кричать еще с порога. Нервничали все — над школой нависла угроза полного разгрома на областном совещании.
Секретарь Марья Петровна, женщина гипертоническая, задыхаясь, влетела в учительскую.
— Анна Семеновна, ну что же это вы? Хозяйка бушует... У меня давление подскочило!
— Господи, в чем дело-то?
— Да не спрашивайте, идемте, пятнадцать минут ждет!
— Сумасшедший дом! У меня свободный час, свои планы... Никто не предупреждал! — с досадой говорила Анна Семеновна, торопясь следом за Марьей Петровной.— Что там, опять комиссия?
У самой двери в директорский кабинет Марья Петровна, округлив глаза, с ужасом прошептала:
— Утром звонили из ГУНО...
— Господи, слово-то какое... И что?
— Ругались!
— А я при чем?
Марья Петровна не успела ответить, дверь отлетела, ударившись о стену. На пороге стояла директриса.
— Тебя с милицией приводить!.. Никого ко мне не впускать!
Милиция в лице Марьи Петровны понимающе кивнула и заняла сторожевой пост за столиком с машинкой.
На директорском диване сидела завуч, с озабоченным видом указала Анне Семеновне место рядом с собой. Директор втиснулась в разбитое кожаное кресло возле письменного стола и, начав что-то писать в толстенном журнале, медленно, по слогам, точно диктуя, произнесла:
— Маяком будешь!
Анна Семеновна не поняла, переспросить не посмела: директриса не переносила «непонимашек».
Завуч успокаивающе погладила Анну Семеновну по колену.
— Да что ты ее бодришь-то? — проговорила директриса, не поднимая головы от журнала.— Небось не цветочек — не завянет!.. Сейчас допишу эту муру... Приходили тут родители одного рецидивиста... из шестилеток... А ты пиши, строчи. Иначе комиссии не докажешь.— Она в сердцах проткнула точкой страницу, захлопнула журнал.— Выступишь с передовым опытом! Слово на совещании дадут — я договорилась. Расскажешь, как обработала этого лодыря. Юра Прокопович — твоя заслуга, но вот то, что связала их родителей,— это в точку! Семинары, методички, лекции: «Школа и родители», «Общими усилиями». А конкретно — пшик... А у тебя — практика! Ну, времени до совещания много — готовься. Придумай еще мероприятия... Полная тебе свобода! Полная демократия! А поближе — обмозгуем, что и как скажешь. Лады?
У Анны Семеновны даже голова закружилась. Как неожиданно быстро все приблизилось! Трибуна съезда учителей... И в зале все лица к ней... Может быть, фотография на первой полосе... Отец развернет газету... А если позор? Если сотни записок, вопросов, прямой эфир, а она не сумеет найти ответ? Страшно! Отказаться?
Директриса славилась умением читать мысли.
— Не боги горшки обжигают! А то показывают нам новаторов по телевидению — старики, из прошлого века. А ты у нас вон какая невеста! Ну, все мы с тобой обсудили — иди, некогда, отчет надо писать...
Завуч пропустила вперед Анну Семеновну, осторожно прикрыла за собой дверь. Бросила Марье Петровне внушительное: «Туда никого!» — и вышла вслед за Анной Семеновной в коридор.
Секундная эйфория прошла, Анна Семеновна была уже в полном отчаянии.
— Что вы наделали! Зачем вы рассказали? Ведь ничего еще нет! Мы в самом начале... И что такое один пример? Нужно — сто, тысячу! Нужно обобщение!
— Голубушка, Анна Семеновна,— завуч обняла ее за талию,— нужно помочь школе. В докладе нас определенно разругают. Потом из плохих не выберешься!
— Но за что? Обыкновенная школа, не лучше, может быть, но и не хуже других.
— Да, конечно, но есть основания для тревоги, есть... Как посмотрит районное начальство. Могут воспользоваться предлогом — снять. Теперь модно. А ведь директор работает на износ. В общем, поймите, голубушка, ваше выступление на совещании призвано уравновесить, так сказать...
— Но что я буду говорить?
— Поймите, никто не требует глобального обобщения. Вы выступаете в порядке обсуждения. Не спорить, не опровергать. Поставить вопрос о методах работы классного руководителя, о необходимости пропагандировать не только новаторов-предметников, но и новаторов-воспитателей. И так, знаете, будто между прочим, рассказать... не навязывая собственный опыт,— он и вправду короток! — об одном случае с одним отстающим учеником, которого все, и классный руководитель в том числе, сочли безнадежным...
Завуч умела успокаивать. Слушая ее тихий, ровный голос, Анна Семеновна уже стала думать о том, что, пожалуй, действительно ничего плохого в таком выступлении нет, что, напротив, полезно возбудить интерес к заботам классного руководителя, и многие в зале будут ей благодарны... А если она попутно заявит о себе — что ж, удача любит смелых, бежать от нее глупо...
Возвращаясь в учительскую, Анна Семеновна прикидывала ближайшие шаги...
14.
Между тем подготовка Пушкинского праздника шла своим чередом. Лаптев передал Юре список стихов для чтения на празднике. Саша плакатным пером переписал их на большом листе и вывесил рядом с классной газетой.
Сразу же возникло осложнение: большинство выбрало самые известные и самые короткие — на одно стихотворение оказалось по два, три исполнителя, на «Во глубине сибирских руд»... сразу семеро! Юра пытался распределить остальные, уговорить... Ребята стояли на своем. Обратились к Анне Семеновне. Она пожала плечами:
— Я говорила Андрею Андреевичу: назначайте сами — кому что. А он все на доверии. Пускай он и решает.
Лаптев неожиданно обрадовался: превосходно! прекрасный повод! об этом на первом же уроке! нет, ждать нельзя — сегодня же, после уроков...
Анна Семеновна задержала класс. Лаптев вошел с неизменным пузатым портфелем под мышкой. Сияющий. Уронил портфель на стол и торжественно произнес:
— Дети, к вам пришел Пушкин!
Мгновение держалась тишина. Класс дружно грохнул. Лаптев снял очки, осмотрел все свои пуговицы, растерянно улыбнулся. Смеялись все. Даже Анна Семеновна раскачивалась на стуле.