Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 47)

Оказавшись в трех или даже в двух шагах от стены живых щитов, которые гоготали, словно растревоженные гусыни, Эргастер остановился. Стоило ему приблизиться к врагам еще чуть-чуть, и они расправятся с ним, а ему хотелось перед этим произнести последние слова.

К сожалению, дорогая Прозерпина, нередко какое-нибудь прозаическое событие портит самый героический момент. Так и случилось, когда Эргастер поднял свой меч и закричал:

– Так идет на смерть римлянин!

Это был наивысший момент его существования, зенит славы всей жизни, отданной Риму и Марсу. Но тут, как раз когда Эргастер вытянулся во весь рост с мечом в руке и встал на цыпочки, он вдруг перднул, и этот долгий и громкий звук напомнил рев телящейся коровы. Подобный казус нетрудно понять: девяностолетнему старцу, идущему на верную смерть, некогда было думать про контроль за сфинктером. Но следует все же заметить, что его кишечник выбрал весьма неподходящий момент, чтобы выпустить газы.

Наши солдаты, которые перед этим подбадривали его своими криками, сразу смолкли. Даже тектоны вдруг притихли в замешательстве. Бедняга Эргастер в смятении замер, держа в вытянутой руке свой меч. Его отчаянию не было предела, и он обернулся к нам, словно моля о помощи. Я шагнул вперед и закричал, сложив ладони рупором, чтобы старик меня услышал:

– Так идет на смерть римлянин!

Он посмотрел на меня, утвердительно кивнул и шагнул вперед. Лезвие его меча упало на один из щитов и отрезало от него кусок. От боли щит завизжал, и тут же полдюжины гарпунов пронзили дряхлое и иссохшее тело.

Его смерть послужила нам сигналом: я поднял свой меч и произнес несколько слов, которые, несомненно, не войдут в историю как образец речи полководца перед битвой.

– Смотрите, что сделали эти людоеды из преисподней с несчастным стариком! – заорал я. – Отмстим же за Квинта Эргастера, отомстите за вашего отца!

Ты, наверное, спрашиваешь себя, Прозерпина, как я, будучи отъявленным трусом, который всегда испытывал животный ужас при мысли о ранах и падениях в пропасть, мог идти в наступление против вооруженной армии, защищавшей как раз бездонный колодец. Ответ на самом деле очень прост: я двигался вперед, потому что меня подталкивали. С тех пор как я покинул наш дом в Субуре, я все время испытывал давление: сначала отца, потом Сервуса и Ситир, затем Бальтазара и всех прочих. И теперь настало время действовать.

Мы заорали, чтобы подбодрить себя, и пошли в наступление, но не бросились на врага, а двинулись медленно и слаженно, сохраняя силы для столкновения. Да, мы шли в атаку – теперь действительно начиналась битва.

Наше боевое построение было таким: сотня рабов, мужчин и женщин, двигались плотной линией, держа в руках плетеные щиты и примитивные копья. Чуть впереди шли ахии: Ситир на левом фланге, а Урф на правом. Куал тоже не отставал – он настоял на том, чтобы сражаться рядом с Сервусом, которого по-прежнему любил. Мне вспоминается, что в моей голове мелькнула мысль, не отвечавшая важности момента. «Куалу удалось узнать, кого любит Сервус? – спросил я себя. – Или он умрет в неведении?»

Я шел прямо за строем наших солдат, на правом фланге. И пожалуйста, Прозерпина, не сочти это за излишнюю предосторожность: во время битв командующий всегда располагается на этой позиции, за правым флангом построения. Бальтазар Палузи следовал за мной по пятам. Этот чудак был ходячим парадоксом: он защищал меня от тектоников именно потому, что хотел убить собственными руками. Самым главным нашим оружием были ахии. По мере того как они приближались к врагам, кольцо на их щиколотке превращалось в жидкость, которая растекалась по телу двух воинов и превращалась во вторую кожу.

Поскольку ахии возглавляли нашу атаку, они первыми столкнулись с врагом, хотя, как всегда, были безоружными. Но это никакого значения не имело: Ситир схватила меч первого из тектонов, когда тот собирался ее ранить, и тут же убила его самого. А Урф завладел первым же щитом, который оказался на его пути, и стал орудовать им как плоским молотом, – раздавая направо и налево сокрушительные удары, он сметал врагов и нарушал их строй. Наше войско, вдохновленное их силой, следовало за ахиями, точно огромный дикобраз, и кололо врагов копьями. Я пытался не спускать глаз с моей возлюбленной Ситир. Да, я за нее боялся. Даже в тот миг, на пороге смерти, она была прекрасна в своем жидком смоляном одеянии Темного Камня. Отдаваясь полностью жестокой битве, ахия казалась абсолютно счастливой: она пребывала в своей стихии. К несчастью, в пылу сражения я очень быстро потерял ее из виду.

Самое удивительное в любой битве, Прозерпина, даже когда ее масштаб так незначителен, – то, как армии сближаются и смешиваются: друзья и враги сливаются в одну плотную толпу и погружаются в тучи пыли, которую поднимают их ноги. Закипела схватка, жалкие копья людей столкнулись с гарпунами тектоников и их щитами. Подземные жители сражались молча, но их щиты, шлемы и кольчуги мычали, гоготали и скрежетали. Под эту ужасающую музыку мы с Палузи буквально подгоняли наших солдат и вдохновляли их своими криками и приказами.

Во время битвы мужчины и женщины, движимые инстинктом, вполне естественно стали группироваться вокруг наших великолепных бойцов, Ситир и Урфа. Сама логика велела рабам искать защиты и укрытия за спинами этих выдающихся воинов. Но поскольку Урф сражался на правом фланге, а Ситир на левом, в центре нашего строя образовалось пустое пространство.

В свою пользу, Прозерпина, я скажу тебе, что предвидел такой ход событий. Наши бойцы были рабами, а не тренированными солдатами и не могли сохранять построение. Мы это знали, и, когда в центре нашей шеренги оказалась дыра, я дал сигнал:

– Давай, давай! – закричали мы с Бальтазаром.

Как раз за средней частью нашего строя мы установили наш таран, приготовленный для атаки. Его держали восемь самых могучих мужчин, которые по приказу Сервуса и Куала подняли его и, собрав все свои силы, бросились на линию врага. Острие тарана, сделанное из четырех заточенных и связанных стволов, пронзило множество тел чудовищ и их щитов и двинулось дальше с таким напором, что остановилось, только ударив по каменной кладке стены, окружавшей Логовище Мантикоры.

Нам удалось разбить линию тектонов на две половины. Именно этого мы и хотели.

– В прорыв, в прорыв! – закричал я.

Поскольку мне приходилось показывать всем пример, я бросился вперед, размахивая мечом, а за мной устремились Сервус и Куал. Под нашими ногами оказалась дюжина раненых и придавленных тараном тектонов, и мы добивали их, предаваясь жестокому ликованию. Невозможно сказать, сколько времени заняла наша борьба на этом месте, между упавшим на землю тараном и стеной. Повсюду уже лежали трупы людей и тектонов, повсюду раздавались вопли.

Тебе должно быть известно, Прозерпина, что на поле боя цель полководца заключается в том, чтобы разбить построение противника. И обычно тот, кому это удается, выигрывает сражение, поэтому я ненадолго даже поверил в победу. Ахии убивали тектоников десятками, а наши рабы, вдохновленные и разгоряченные, орудовали своими копьями и дротиками изо всех сил. В этот момент я заметил и еще одну деталь, которая вселила в меня надежду: когда тектоники стояли строем, они казались титанами, но сражаясь с человеком один на один, они оказывались слабее людей. Тектоники были мельче большинства людей и проигрывали им в весе, поэтому в бою с человеком более или менее крепким рассчитывать на победу не могли. Я помню одного раба Эргастера, настоящего силача, который разбивал бобовые головы тектоников, точно яйца. Я кричал: «Вперед, вперед!» – надеясь добраться до самого Логовища Мантикоры и заткнуть эту дыру. Воины армии врага, разделенной на две половины и лишенной связи со своим миром, должны были неминуемо пасть духом.

К несчастью, тектоники доказали нам, что представляли собой отлаженную военную машину. Они тоже ранили и убивали, и жертв с нашей стороны было много, очень много. То и дело из-за их огромных щитов показывались острия мечей: тектоны наносили свои удары с такой же скоростью, с какой скорпион жалит своей ядовитой иглой, а потом снова прятались за щитами. Несмотря на это, пока мы могли продолжать атаку, наши солдаты не обращали внимания на погибших товарищей. Так продолжалось до того момента, когда тектоны начали окружать нас с флангов.

Такой ответ был в порядке вещей: раз мы наступали в центре, они стали сжимать свои два фланга, словно челюсти. Несмотря на облака пыли и потасовки вокруг, я заметил их маневр. Он был таким слаженным, таким совершенным, что казалось, будто их телами управляет единый разум. Я закричал прямо в ухо Бальтазару, чтобы он услышал мои слова:

– Возьми дюжину солдат и уведи их на правый фланг, чтобы нас не окружили!

Палузи исполнил мой приказ, великодушно решив отомстить лично мне немного позже. Он высоко поднял свой меч, и несколько солдат по этому сигналу присоединились к нему.

Мне кажется, Прозерпина, мы могли бы удерживать свои позиции еще довольно долго. Что же случилось? Я сейчас тебе объясню.

Великий Перс[64] утверждал, что на поле битвы могут оказаться трусы, но они в счет не идут, поэтому как будто и не существуют. Но я бы сказал иначе: один трус может нанести своему войску больше вреда, чем целый легион неприятеля, особенно если он не только трус, но к тому же еще и болтун. Будь у меня побольше опыта на полях сражений, я бы знал, что всегда находится какой-нибудь идиот, который при первых же признаках опасности орет: