Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 49)
– Ты потерпел кораблекрушение?
– Можно сказать и так. Но чтобы это слово отвечало действительности, надо заменить морские волны на каменный океан.
– Откуда ты явился?
– Из глубочайшей глубины глубин. И даже из недр более глубоких.
– Как зовут тебя и кто ты?
– Меня зовут Марк Туллий Цицерон, и я сын Марка Туллия Цицерона…
11
Я начал свою скромную молитву тебе, Прозерпина, со следующего утверждения: людям до такой степени претит всякая мысль о переменах, что они предпочитают перестроить весь мир, а не измениться самим. И в этой инертности душ корень всех зол.
В своих «Диалогах о метаморфозах духа человеческого» Рей Сельди пересказывает диалог двух философов. Первый утверждает, что перемены в жизни неизбежны и это видно на примере стариков: все они не похожи на самих себя в молодости. А второй отрицает его аргументы и заявляет, что народы, как и отдельные индивиды, претерпевают глубокие перемены только под влиянием внешних и случайных событий, в большинстве своем непредвиденных. А если человек или целый народ не испытывает мощного потрясения, он не меняется никогда, а просто стареет.
После семи, целых семи лет пребывания в плену, побегов и скитаний по подземному миру я смог убедиться на собственном горьком опыте: второй философ был прав. Если бы не эти годы невероятных мучений и страшных испытаний, я бы не изменился никогда и до сих пор оставался бы отпрыском римских аристократов, тщеславным юношей, чей дух и мозг слишком заняты амбициями, чтобы в них нашлось место милосердию и любви.
Но благодаря этим семи годам моя душа преобразилась. Как мог я не измениться после всего, что видел и выстрадал? Я видел множество иных цивилизаций, всегда будучи пленником или преследуемым беглецом, и одна из них выделялась особым стремлением к насилию – то был мир тектонов. Мою судьбу определяли мои ноги и милостивые друзья, которых очень изредка судьба помещала на моем пути: ни один из них не имел человеческого образа. И философ был прав: пройдя через тысячи мучений, через преследования, унижения и порабощение, узрев тысячи различных форм жизни, таких экзотических, что кажутся невероятными, человек становится иным и остается таким навсегда.
Но когда ты возвращаешься домой, изменившись в корне до самой своей сути, тебя ждет проблема столь же очевидная, сколь неразрешимая: твой дом перестал быть твоим домом.
Я попросил Аттика, чтобы меня как можно скорее отправили в Рим. На протяжении нашего краткого путешествия по морю матросы приняли меня за безумца: мой отрешенный и восторженный взгляд, устремленный в облака, казался им признаком человека, неспособного понять даже самые простые и обыденные вещи. Что особенного находит в небе тот, кто смотрит на него с безмерным восхищением и восторгом, словно только что поклонялся Бахусу? В небе нет ничего особенного, оно всегда на своем месте, над нашими головами. Так рассуждали моряки, потому что им не пришлось семь последних лет провести под землей.
Благодаря тебе, Прозерпина, я вернулся на поверхность земли и не верил своему счастью. Хочешь знать, дорогая, как звучат на латыни три самых прекрасных слова этого языка? Вот они:
Цицерон ждал меня на пороге нашего дома в Субуре. Он не сказал ни одного слова, а просто заключил меня в долгие, нежные и крепкие объятия. Мы оба делали над собой невероятные усилия, чтобы не разрыдаться. Римские патриции не плачут, и их сыновья тоже. Рабы помогли мне принять ванну и одеться согласно приличиям. Потом мы устроились на ложах триклиния во дворе и подкрепились фаршированными яйцами.
Первый вопрос, заданный мне Цицероном, был продиктован не столько отеческой любовью, сколько любознательностью:
– Мне известно, что ты исчез, провалившись в яму в Африке. Что там, в глубине?
– Много всего разного, – ответил я, пораженный таким всеобъемлющим вопросом. – География подземного мира необъятна. Мы – только кожура яблока.
– Мне кажется, я тебя понимаю, – сказал отец.
Нет, ничего он не понял, но потом наконец задал вопрос о моей судьбе:
– Тебе грозила смертельная опасность?
– Я умирал много раз.
Он не понял и этих слов тоже, но я хотел говорить о вещах более важных, чем мои страдания.
– Отец, – сказал я ему серьезно, – я должен сообщить тебе нечто срочное, не терпящее отлагательств.
Цицерон кивнул, приглашая меня продолжать.
– Они придут, – заявил я. – На самом деле они уже пустились в путь.
– Но кто – они? Кто придет? – спросил он меня с нежностью.
– Кто? Они! Тектоны, или тектоники!
Отец смотрел на меня, и на лице его было написано непонимание.
– Значит… вы ничего о них не слышали? – настаивал я.
– Решительно ничего. Я не знаю, о чем или о ком ты говоришь.
На несколько минут я погрузился в раздумья. Меня поглотило Логовище Мантикоры, и мне так и не удалось узнать, чем закончилась наша стычка с передовым отрядом тектонов.
– Ты просто исчез. Я отправил пятерых надежных рабов в Африку, чтобы они нашли тебя или, по крайней мере, узнали о подробностях твоей гибели. Только один из них вернулся, но его рассказ был неполон и совершенно непонятен, а сведения он добыл через третьи руки. Мы его, естественно, пытали, но выяснили только одно: тебя поглотила яма в пустыне. Поэтому я и спрашивал, что там, у нас под ногами.
– А остальные четверо?
– Марк, за последние семь лет случилось много разных событий. Вскоре после твоего исчезновения в Проконсульской Африке началось кровавое восстание рабов. Именно поэтому я посылал искать тебя только рабов: восставшие распинали на крестах всех свободных римлян. Кстати, четверо остальных рабов присоединились к восставшим, которых возглавляет некий Либертус.
Мой отец продолжил:
– Поначалу мятежников было мало, и они орудовали только в пустыне и на прилегающих к ней землях, но постепенно их отряд увеличился, и наконец, собрав достаточно бойцов, они решились напасть на саму столицу провинции – Утику.
– Не может быть.
– Стоящий во главе этой орды нищих Либертус красноречив, и ему удалось повлиять на рабов провинции. Тысячи рабов, трудившихся на полях, в рудниках и в домах знати, присоединились к нему. И они не церемонились: когда Утика пала, они распяли на крестах губернатора Сила Нурсия и всех его родственников.
– Я был знаком с Нурсием, – вспомнил я.
– Его смерть никого не опечалила, – продолжил свой рассказ Цицерон. – Но восстание рабов такого масштаба нельзя было оставить безнаказанным. К сожалению, как это случается обычно в Сенате, вместо того чтобы решать, как дать отпор угрозе, дебаты велись о поиске виновных. Всегда они так поступают!
– А что случилось дальше?
– Нечто непредвиденное: захватив Утику, они не удовлетворились разбоем и попойками, как следовало ожидать от этого сборища негодяев. Никак нет. В порт Утики заходило много кораблей: они завладели всеми судами, переплыли через море и напали на Сицилию!
– Невероятно.
– Оказавшись на острове, они прошли по нему, словно туча саранчи. И им сопутствовал успех: они разбили все размещенные там немногочисленные отряды, верные Республике.
Я не мог поверить его словам.
– Как могла орда оборванцев разбить войско легионеров?
– Видишь ли, Марк, этот мятеж особенный. Восстания рабов случались и раньше, но на сей раз войско этих негодяев не такое, как обычно: оказывается, этот Либертус убедил несколько дюжин ахий присоединиться к своей армии. Ахий! Ты не ослышался! Именно они тренируют мужчин и женщин Либертуса. А кроме того, ты можешь себе представить, что означает для толпы рабов быть товарищами по оружию с ахиями. Чернь всегда их обожала, и вид этих воинов в своих рядах вдохновляет их и ободряет.
Мне не надо было ничего себе представлять: я своими глазами видел не одну, а двух ахий в действии. Если бы не Ситир с ее сверхчеловеческими способностями и доброй славой на земле, рабы, сопровождавшие меня в пустыне, никогда бы не стали сражаться с тектонами. Воспоминание о Ситир жалом вонзилось в мой мозг. Она, единственная. Ты, дорогая Прозерпина, указала мне путь на поверхность земли из глубин, но только ей, Ситир, ее памяти я обязан тому, что смог пережить семь лет адских мучений. Это только ее заслуга.
– Марк?
Отец окликнул меня, потому что я погрузился в свои мысли, и мне пришлось попросить у него прощения.
– Я вижу, что мир сильно изменился за время моего отсутствия, – заметил я. – Теперь ахиям не чужды заботы земные! Рассказывай дальше, отец, прошу тебя.
– Как я уже говорил, на Сицилии никто не смог остановить этого безумца Либертуса с его ахиями и его армией недовольных. Они добрались до Мессины. Если они смогли переправиться по морю от Африки до Сицилии, то Мессинский пролив[66] показался им просто лужицей, и они высадились на полуострове.
– Как Спартак[67].
– Совсем наоборот, – поправил меня Цицерон. – Либертус действует скорее как Ганнибал и атакует с юга! Спартак всегда хотел покинуть Италию, а Либертус, напротив, хочет решить стратегическую и одновременно сакральную задачу – разрушить Рим. Ты не ослышался! Он заявил, что Рим является Корнем Зла – с большой буквы, и что Человечество – тоже с большой буквы – не сможет достичь великого Братства до тех пор, пока самый великий из пожаров не очистит от скверны этот город с его патрициями и его вечными законами. – Отец завершил свою речь с сарказмом, столь для него характерным: – Он – Человек с большой буквы, этот Либертус.