Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 31)

– Надо узнать, из чего сделан этот тектон, тектоник, или как еще он там называется.

– И ты для этого собираешься разрубить ему голову топором? – Такая идея ему не понравилась.

– О нет! Я хочу только отрубить ему одну руку, чтобы посмотреть, можем ли мы в случае необходимости убить его, как любое живое существо.

Палузи преградил мне дорогу:

– И думать об этом не смей!

– Подумать только! – съязвил я. – Совсем недавно ты желал ему смерти, а сейчас не позволяешь мне пролить несколько капель его крови.

– Если ты его изувечишь, наш товар потеряет в цене.

– Наш? – засмеялся я. – Все видели, что монстра притащила на спине ахия, а она здесь со мной, а не с вами.

– А я думаю, что ты плохо знаешь обычаи африканских охотников. Когда две группы объединяются, они должны делить пополам всю добычу.

Я обратился к Куалу:

– Это действительно так?

Юноша кивнул:

– Да, Бальтазар Палузи прав. Таков здешний обычай.

– Ну хорошо, в таком случае не будем больше спорить, – сдался я. – Меня учили уважать местные традиции.

Все успокоились, а я, воспользовавшись тем, что они отвлеклись, быстрым движением выхватил топор из-за пояса Бальтазара, нанес точный удар по запястью левой руки тектоника и отсек ему кисть начисто. Из культи сразу же хлынул поток отвратительной темно-синей крови. Какая она была густая и мутная!

Бальтазар Палузи схватился за голову, а Сервус от досады взвизгнул. Голован орал и корчился от боли.

– В Субуре такой обычай: если мы договариваемся делить все пополам, то каждый – хозяин своей половины, – сказал я. – А коли так, одна рука тектона моя.

Не успел я договорить, как заметил, что все смотрят не на меня, а на отрубленную кисть, которая побежала, словно паук! Пальцы служили ей ногами, и бежали они с бешеной скоростью! Рука металась как сумасшедшая, не зная, куда ей деться! Представь себе, Прозерпина, какой ужас! Каждый раз, когда она натыкалась на чью-нибудь ногу, ее владельцу приходилось подпрыгивать, чтобы ее пропустить. Наконец рука нашла выход и бросилась наутек, а мы побежали за ней. След синей крови указывал нам путь. Она пробежала шагов тридцать или сорок, словно курица, которой отрубили голову, и замерла, в изнеможении упав ладонью вверх. Бальтазар в ярости пнул ее ногой с такой силой, что она взлетела голубем.

Потом, разгневанный, он вернулся в паланкин в сопровождении четверых своих охотников, посмотрел на пленного монстра и, встретив его помутившийся взгляд, заявил:

– С двумя руками или только с одной, этот проклятый Голован нас обогатит. Адад этого хотел, и его желание исполнится.

Он был прав. Все мы окажемся в выигрыше. Пунийцы получат золото и серебро, а я – славу и почет. Однако Бальтазар тут же забыл о прозе жизни и снова начал стенать.

– Зачем человеку все золото мира, если он потерял брата? – возопил он, воздев взор к потолку и взмахнув руками.

И Бальтазар вышел из паланкина, с трудом сдерживая слезы. Охотники расступились, давая ему пройти, уважая его горе. Никогда мне не доводилось видеть такими грустными людей, которым посчастливилось найти сокровище.

7

На этом сия история должна была завершиться. По крайней мере, так мы считали и думали только о длинной дороге до побережья: нам надо было добраться до Утики, а потом до Рима и привезти с собой Голована – наше сокровище и трофей. Культю руки мы ему забинтовали.

Но прежде чем покинуть наш лагерь, нам следовало подготовиться к перевозке тектона, чтобы доставить его в Рим целым и невредимым, а эта задача оказалась нелегкой. Надо было соорудить прочную клетку на колесах и обеспечить ему пропитание: оказавшись в плену, Голован ничего или почти ничего не ел. Мы подкладывали ему разную дичь, крупу и овощи, как кормят диких зверей в зверинце. (Кто бы осмелился приблизить ложку к этой жуткой пасти?) Все напрасно. Вечно голодное чудовище согласилось съесть только пару ломтиков копченой свинины.

– Теперь все ясно! – шутя сказал я Бальтазару и Сервусу. – Головану нравятся только свинина и человечина. А это, по словам философа, говорит о том, что между нашими видами много общего.

Как это ни странно, моя шутка оказалась правдой: тектоник питался мясом свиней и людей. Ничего больше он не ел.

– Смейся, сколько тебе угодно, – ответил мне Бальтазар очень серьезно, – но подумай, что мы будем делать, когда от окорока ничего не останется.

– Разве тебе не ясно? Мы убьем рабов: сначала самых толстых, а потом худых.

Я сказал это, потому что мои носильщики в этот момент находились поблизости, и бедняги задрожали, как озябшие котята. Мне пришлось их успокоить:

– Это шутка, бездельники.

Я поискал глазами Ситир. Ей всегда нравилось уединяться, и сейчас, выйдя за пределы Подковы, она уселась на большой камень, скрестив ноги, и устремила взор на горизонт. Поскольку ахия интересовала меня гораздо больше, чем питание тектоника, я подошел к ней. После возвращения из похода в Логовище Мантикоры мы еще не успели поговорить, и мне хотелось начать беседу в самом сердечном тоне.

– Мы с тобой прекрасно знаем, что случилось там, в недрах земли. Так скажи, не думаешь ли ты, что птенчик разбил свою скорлупу?

Ситир пошла на небольшую уступку, но никакого восхищения не выразила.

– Когда птенец выходит из скорлупы, – сказала она, – он не перестает им быть, а лишь начинает.

В нашем мире до Конца Света, Прозерпина, существовала строгая иерархия, и женщины находились в ней лишь на одну ступеньку выше рабов. А любить то, что нас учат презирать, очень трудно. Возможно, именно поэтому меня так влекло к Ситир: она не была похожа ни на одну знакомую мне женщину. К тому же нас, естественно, роднило все пережитое вместе под землей: два дня и две ночи блужданий по туннелям, вырытым Голованом. Если ты подвергаешься опасностям вместе с другим человеком, то невольно привязываешься к нему и он становится тебе близок.

Я отважился положить руку ей на бедро, но она в своей обычной манере остановила меня.

– Уходи, – сказала она резко. – Мне надо медитировать.

Так бесславно для меня окончились, даже не успев начаться, любовные утехи. Сервус, желавший быть полезным, весьма некстати подошел к камню, где мы с Ситир вели беседу.

– Доминус, я подумал, что мы бы могли отправиться на серебряный рудник и закупить там свинину, чтобы кормить тектоника.

По какой-то непонятной мне причине Сервуса всегда интересовал этот рудник. Меня это раздражало: римскому патрицию никто не может указывать, что надо делать, а домашний раб – тем более.

– Возможно, мой приятель Гней-Кудряш был прав: вас надо пороть просто постоянно и без всяких на то причин, а не за провинности или по закону!

Его дерзость и непреклонность Ситир привели меня в скверное настроение. Я схватил колючую ветку и уже собирался привести свою угрозу в исполнение, когда Ситир начала бить странная дрожь: она закатила глаза, ее кожа покрылась мурашками, а тело сотрясли судороги.

– Что это с ней такое? – испугался я.

Сервус пояснил:

– Ты уже знаешь, доминус, что ахии медитируют, чтобы почувствовать эмоции, витающие в воздухе. Именно так она нашла тебя в Риме.

– Наверное, она сейчас чувствует что-то не слишком приятное, – заметил я.

– Она сейчас ведет себя как человек, который почувствовал жуткую вонь. Если от тухлого мяса исходит отвратительный запах, почему гнилые души, в которых живет лишь зло, не могут распространять вокруг себя смрад?

Губы Ситир покрылись слюной, а ее глаза без зрачков внушали ужас. Она пробормотала какие-то слова на странном древнем наречии, резко причмокивая. Сервус приложил ухо к ее губам, но быстро отпрянул, словно чего-то испугался.

– Что она сказала? Переведи! – приказал я.

Сервус встревоженно проглотил слюну:

– «Ужас… ужас». Вот что она говорит.

Я не разбирался в ахиях и не верил, что они обладают способностями, которые им приписывали, но научился уважать Ситир за те двое суток, что мы провели под землей, и сказал себе: «Возможно, она восприняла чувства Голована». Но чудовище было крепко сковано и связано в моем паланкине и теперь не представляло опасности. Тут меня одолели сомнения: «А достаточно ли крепко он связан?» На всякий случай я вернулся в Подкову, с каждой секундой ускоряя шаг, как человек, который предвидит какое-то несчастье. Я не задержался даже, когда поравнялся с Палузи и его охотниками, которые споро работали, сооружая клетку на колесах. Возле паланкина не было стражи.

– Бальтазар! – крикнул я. – Я же тебе сказал, что Голована надо сторожить!

– Мне не хватает рабочих рук. Не беспокойся, на нем кандалы, каких не было и на Персефоне[47], когда ее похитили, – ответил он.

Но я не доверял его словам. Занавесь на входе в паланкин раздувалась, словно маленький парус. Встревоженный, я вошел внутрь.

Голован сидел на своем месте. Его руки были связаны за спиной и прикованы к столбу, который Бальтазар предусмотрительно велел вкопать в землю. Я не заметил ничего странного, на всякий случай проверил все его путы, желая убедиться, что нет никакого подвоха, но все было в порядке. Я облегченно вздохнул. Голован смотрел на меня с гневом и ненавистью, а я взирал на него с неприязнью и любопытством; потом я заговорил:

– Мне бы хотелось узнать о тебе как можно больше. Кто ты? Откуда именно ты явился? Как ты родился, если у твоих сородичей нет фаллоса? И какие мысли витают в твоей вытянутой голове? Чего ты ждешь в этой жизни? А после смерти? – Тут я вздохнул. – Как бы то ни было, в твоих жилах течет кровь, хотя и грязно-синяя, и тебя можно ранить.