Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 29)

– Но Ганнибал потерпел поражение, – напомнил мне Бальтазар, и с этим я не мог не согласиться.

Как бы то ни было, Адад меня поддержал. Он показал пальцем на четверых оставшихся в живых охотников-пунийцев и спросил Бальтазара:

– Скольких еще вдов ты собираешься утешать?

После этого мне оставалось задать самый главный вопрос:

– Итак, кто отправится в недра земли? Я никого не могу принуждать. К тому же этот грот так тесен, что если людей будет много, они будут только мешать друг другу.

Я посмотрел каждому в глаза вопрошающим взглядом и указал пальцем на Сервуса:

– Сервус! Ты! Ты и Куал! Вы вдвоем отправитесь туда, а когда поймаете чудовище и вернетесь, я благословлю вашу любовь.

Бедняга Куал чуть было не потерял сознание от испуга, и я пояснил:

– Это просто субурские шутки. Туда отправлюсь я.

Да, я знаю, Прозерпина, трудно себе представить, что такая мокрая курица, как Марк Туллий, могла решиться на предприятие, заключавшее в себе больше опасностей, чем глубокая вонючая трясина. Но что мне оставалось делать? Я просто не мог не пойти туда, потому что сам решил командовать этими людьми и сам предложил такой план. Если бы я не возглавил экспедицию, то потерял бы всякую власть над ними, потерял свое достоинство и, вероятно, саму жизнь, потому что труса гораздо легче закопать в яму, затерянную в пустыне, чем смельчака. Постепенно мне открывалась великая истина: настоящая отвага зависит не от силы духа, а от обстоятельств.

– Тебе не придется идти туда одному, птенчик.

И такое решение приняла не только Ситир.

– И я. Я тоже пойду с тобой, – сказал Адад.

Услышав его слова, Бальтазар схватил брата за руку и отвел в сторону на расстояние нескольких шагов. Возможно, он хотел поговорить с Ададом наедине, но был так возмущен, что громко кричал, а со мной был Куал, который переводил мне его слова с пунического языка.

– Бальтазар говорит, что сейчас как никогда жалеет, что не заколол и не похоронил тебя в яме, когда имел такую возможность.

– По крайней мере, откровенно, – усмехнулся я.

– Адад отвечает, что ему придется пойти с тобой, потому что в противном случае, если ты добьешься победы без помощи братьев Палузи, тебе уже не придется делиться с ними добычей.

– А что еще? – спросил я.

– Бальтазар хочет присоединиться к вам, но Адад его останавливает. Он говорит, что братья не могут подвергнуться риску погибнуть вдвоем и оставить на произвол судьбы слишком старых родителей и слишком маленьких детей. Адад заявляет, что, как старший брат, он имеет право принимать решения.

Мы поняли, что Адад не изменит своего мнения, по тому, что он сделал затем: отошел от брата и сел возле трогательного крошечного храма, который воздвиг из глины внутри Подковы. Там он поцеловал фигурку Баала, зажег перед ней маленькую свечу, произнес короткую молитву, а потом присоединился к нам.

Итак, мы втроем направились к Логовищу Мантикоры в сопровождении остальных. С собой мы мало что взяли: мы с Ададом вооружились кинжалами и несли тонкие одеяла, несколько веревок, тыкву, служившую нам флягой, и еще кое-какие мелочи. А Ситир не взяла ничего: на ее нагом теле было только кольцо из Темного Камня.

– А ты не готовишься в путь? – спросил я.

За нее ответил Сервус:

– Ахии всегда готовы ко всему.

Логовище Мантикоры представляло собой просто узкую щель в земле, нору, напоминавшую рот с искривленными губами. Тесный лаз изгибался спиралью и уходил под землю. Ничего больше видно не было. Но братья Палузи, бывалые охотники, чувствовали что-то недоброе и молча смотрели друг на друга с выражением тревоги на лицах. Я сглотнул. Адад вызвался спуститься первым, и я согласился, безразлично пожав плечами: там, под землей, Голован не станет разбираться, в каком порядке мы проникали в его владения.

– Подожди! – воскликнул Бальтазар.

Он обнял брата, и мне почти никогда не доводилось видеть таких искренних объятий. Они были не просто близнецами – их связь напоминала единство ветвей и корней одного дерева. А сейчас земле предстояло их разделить.

Бальтазар посмотрел на меня глазами разъяренной пантеры:

– Если Адад не вернется, я убью тебя и брошу твой труп в эту самую щель. Можешь быть в этом уверен.

Адад, желая заставить брата замолчать, сказал серьезным тоном:

– Если я не вернусь, женись на моей жене. – И добавил, мрачно ухмыльнувшись: – Большой разницы она не заметит.

Мы все тихонько рассмеялись – искренне, но в этом смехе слышались грустные нотки. Потом Адад стал спускаться в щель, то хватаясь руками за выступы стен, то наступая на них, будто спускался по ступеням каменного колодца.

Затем наступила моя очередь. Я уселся на краю щели, спустив ноги вниз, как мальчишка, который боится прыгнуть в озеро и медлит на берегу. Мне стоило большого труда сделать первый шаг. Ситир опустилась рядом со мной на колени и приблизила свою голову к моей.

– Мне всегда внушали ужас две картины, – признался я. – Кинжал, который вонзается в мой желудок, и падение в бездонную пропасть, что для меня еще страшнее.

– Я знаю. Но не попадай в ловушку, которую всегда расставляет нам страх.

– Какая это ловушка?

– Страх всегда хочет заставить нас думать, что мы одиноки перед его лицом.

Она улыбнулась, и я впервые увидел в ее улыбке тень сострадания. И тут Ситир спросила:

– Скажи, птенчик: в твоих кошмарах, когда тебя пронзают кинжалом или когда ты падаешь в бездонный колодец, с тобой кто-нибудь есть?

– Нет.

– Вот видишь? Страх заставляет тебя чувствовать себя одиноким. А теперь скажи: сейчас ты один?

– Нет. Со мной спускается Адад и ты.

Она кивнула. Трудно объяснить, Прозерпина, как успокоил меня этот жест, потому что ахия была права: я и вправду не был одинок.

И мы отправились в подземелье: Адад, я, а за мной Ситир. Стены колодца неожиданно оказались теплыми. Голоса оставшихся наверху постепенно смолкли, а дневной свет перестал доходить до нас. Мы оказались на какой-то площадке, и нашим глазам открылся туннель. Адад зажег факел. Мы были под землей, в ее недрах.

С твоего разрешения, Прозерпина, я не буду рассказывать здесь о том, что случилось под землей. Скажу только, что мы провели там два дня и две ночи, и не более того, ибо повествование о наших приключениях в подземном мире заняло бы, наверное, вдвое больше страниц, чем весь мой предыдущий рассказ. Поэтому позволь мне пропустить эту часть истории. А результат нашего похода заключался в следующем: мы спустились вниз втроем и вернулись, как и надеялись, тоже втроем – но состав нашей троицы был иным.

Как ты можешь себе представить, Прозерпина, пока мы были под землей, те, кто остался на ее поверхности, сильно переживали, особенно Бальтазар и его охотники-пунийцы. Они думали, что наша вылазка будет длиться несколько часов, а то и меньше. Поскольку мы не возвращались, они пришли в отчаяние, рвали на себе волосы и спорили, как им следует поступить, но никак не могли решиться действовать. Из всех оставшихся в Подкове только у Куала не было никаких обязательств перед теми, кто отправился в недра земли, – ни с точки зрения морали, ни с точки зрения закона.

– Они не возвращаются, – говорил он Сервусу. – Давай убежим и отправимся в Утику.

Но Сервус не соглашался.

– Он твой доминус, – настаивал Куал. – Ты для него значишь меньше, чем дворовый пес. Скроемся сейчас, любимый, и нас никто никогда не найдет.

– Ха-ха! – засмеялся Сервус. – Когда ты понадобился Туллию Цицерону, он нашел тебя меньше чем за сутки, помнишь? Ты и вправду думаешь, что я остаюсь в этих пустынных местах из-за этого мальчишки-патриция? – Тут он перешел на крик: – Если это так, ты ровным счетом ничего не понял!

Все это я узнал спустя много месяцев, потому что в то время находился под землей. Но, как я тебе уже говорил, Прозерпина, на третий день мы вышли на поверхность земли. Мы вернулись к свету и к жизни по тому же пути, поднявшись из Логовища Мантикоры: я, Ситир и Голован, которого ахия тащила на спине. Он был связан, а в пасти у него был кляп. Мы действительно вернулись, но без Адада.

Охотники бросились к нам. Бальтазар схватил меня за плечи и тряс, добиваясь ответа:

– Где он? Где Адад?

Я посмотрел на Ситир, потом на Бальтазара, и произнес слова, которые были единственно возможным ответом на его вопрос:

– Адад не вернется.

Бальтазар обезумел от отчаяния, а охотники стали причитать на своем наречии. Казалось, никого не интересует наша невероятная добыча – Голован, которого несла на спине Ситир. Бальтазар в ярости требовал от меня объяснений.

– Мне очень жаль, – повторял я, – но твой брат не вернется.

– Я так и знал! Как он погиб? С достоинством или нет? Испытал ли он боль или не успел?

– Пожалуйста, умоляю тебя, – говорил я, понимая и разделяя его страдания, но твердо стоя на своем, – не настаивай. Этому нет объяснения.

Бальтазар в отчаянии то угрожал мне, то умолял меня говорить: он хотел знать подробности гибели брата, а я отказывался ему поведать. Наконец я снизошел к его мольбам и уступил, но все, что я мог, – пожать плечами и сказать:

– Ты не поймешь того, что случилось, потому что понять это невозможно. Другого ответа я дать тебе не могу.

Но его это не устраивало: Адад был ему братом – больше чем братом. От боли и ярости Бальтазар схватился за большой нож и стал размахивать им передо мной, рыдая и угрожая. Я поднял руку: