Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 66)

По правде говоря, Терезета была очень хороша собой: нежное худенькое личико, вздернутый носик, тонко прорисованные брови, как у ангелочка. А какие глаза! Они смотрели на тебя и говорили: „Я самая могущественная женщина в Европе“ и одновременно умоляли: „Разве вы не видите, что я просто беспомощная noia? Помогите мне“. Терезета оказалась очень ловкой, ей удалось сыграть на чувствах Каррасклета и на его понятии о чести. „Вы поклялись защищать моего отца, не так ли?“ – „Да“, – признался он. „А скажите мне, – продолжила она, – не кажется ли вам, что данная клятва должна так же распространяться на его дочь?“ Иными словами, она обвиняла Барсело в том, что он оставляет ее беззащитной во время нашествия варваров.

Каррасклет был слишком сентиментален, чтобы отказаться. И будем откровенны: он всегда питал слабость к женщинам. И если бы не присутствие супруги, мне кажется, он бы на прощание поимел Терезету.

Его жена, надо сказать, сразу воспротивилась его решению вернуться в строй. Она рыдала и говорила ему: „Еще одна война в твои годы? Ты добьешься того, что тебя убьют сейчас, когда ты выжил в стольких битвах!“ В те дни они очень часто спорили на эту тему, а я невольно слушал их разговоры. Каррасклет всегда прекращал спор, произнося слова, которые и по сей день кажутся мне загадочными: „Да брось ты, в Империи нет моря, а значит, и островов тоже нет“. Ты понимаешь, почему он так говорил? Мне это неясно.

Так вот, уже через несколько дней мы оказались на берегу Рейна и принялись убивать десятки и сотни этих неотесанных и жирных баварцев. И скажу тебе, в начале все шло неплохо: в полку Каррасклета оказалось несколько каталонцев. И, черт возьми, Суви, вот что я еще хочу тебе сказать: как мы все постарели! Но увидеться с друзьями всегда приятно. Некоторых я не видал не один десяток лет. Мы пошли в бой, как компания старых приятелей, хотя наши кости уже болели от мерзкой немецкой сырости. Кто бы мог с нами справиться?

И уж конечно, это было не под силу баварцам, которые потеют сливочным маслом. Что же до австрийских солдат, они сразу полюбили Каррасклета. Разве часто можно встретить полковников, которые сражаются в первых рядах? Его всегда сопровождали восторженные крики „Herr Carrrrasclet, herr Carrrrasclet!“, в которых было больше звучных «р», чем в раскате грома.

На Рейне нам пришлось вести бои, продвигаясь вдоль реки. Мы нередко атаковали противника на другом берегу чтобы захватить удобную позицию или какой-нибудь склад. В этой войне мелких операций, атак и контратак, Каррасклету не было равных во всей австрийской армии. Он приказывал своим людям примкнуть штыки и выдавал каждому только несколько патронов, чтобы они летели вперед налегке, словно колибри. А сам Барсело всегда их возглавлял.

Повторяю, хоть верь, хоть не верь, но всю эту кампанию он тоже провел вместе со своей женой! Когда Каррасклет отправлялся в бой, она ждала его в лагере и молилась перед образом Богоматери Капсанеса или какой-то еще, на нее похожей (я в богоматерях особо не разбираюсь), о том, чтобы Всевышний сохранил жизнь и здоровье ее муженьку. И, по правде говоря, вовсе не удивительно, что она так переживала, потому что Барсело всегда возглавлял все атаки, обнажив свой великолепный меч, врученный ему в Реусе. Я его уговаривал командовать штурмом из второго или даже из третьего эшелона, но он всегда отмахивался от меня и говорил фразу, которую я так и не понял: „Не переживайте за меня, Петит: звезды предсказали, что Пере Жуан Барсело не погибнет в бою“.

Ты эти его слова понимаешь? Так вот, как это ни прискорбно, он ошибался.

В ночь с третьего на четвертое сентября Пере Жуан Барсело, Каррасклет, наконец встретил свою судьбу.

Какому-то безмозглому генералищу втемяшилось, что нам надо перейти Рейн по длиннющему мосту, такому бесконечному, будто он вел прямо на небеса. И кому только могла прийти в голову такая чушь? На всем пути мы оказывались под огнем вражеской артиллерии, а мост растянулся на такое огромное расстояние, что конец его терялся в густом, влажном и мерзком тумане над рекой. Но ничего не поделаешь, даже в таких условиях мы приготовились атаковать. Мы возглавляли наступление и должны были расчистить путь войскам и закрепиться на противоположном берегу.

Мы пошли в атаку, когда еще не рассвело, чтобы враги не могли вести прицельную стрельбу. Но все равно это было нелепое и страшное наступление в темноте. Шел дождь, как это бывает почти всегда на Рейне. Старый и тщедушный Каррасклет продвигался впереди отряда, высоко подняв свой меч, а за ним следовали его разъяренные солдаты со штыками наперевес. Он велел нам следовать за ним, атаковать противника и не смотреть назад. Больше никаких приказов не поступило: ситуация не позволяла придумывать какие-то стратегические ухищрения.

Мы взошли на мост, и с этого самого момента нас начали обстреливать из ружей, пушек и всех возможных орудий. Какой ужас! Пули и картечь осыпали мост, словно искры наковальню. Раненые кричали и падали в реку, будто мост был мокрой собакой, которая отряхивается, выйдя на берег, а солдаты – каплями воды. Черт меня подери! Каждый раз, когда я вспоминаю этот день, я готов обосраться от страха, но как сейчас вижу старого Каррасклета во главе отряда: как ловко он сражался, несмотря на свои шестьдесят лет! До сих пор не могу понять, как многим из нас удалось уцелеть.

Можешь себе представить, как мы были разъярены, когда достигли конца моста и ступили на землю! Артиллерия, расположенная справа, стреляла в нас с противоположного берега, и достичь ее мы не могли, но на самом конце моста стоял небольшой отряд вражеских стрелков. Когда мы обрушились на них, они побросали оружие, словно вовсе им не дорожили, подняли руки и запросили пощады.

Само собой разумеется, законы военного времени гласят, что с противником, который сдается, следует обращаться вежливо и по-христиански, но законы гнева говорят другое. И вот что: если ты стрелял в несчастных, оказавшихся в ловушке на мосту, пытался их уничтожить пулями и снарядами, безжалостно и немилосердно убивая и калеча людей, то, когда они на тебя нападают, ты не можешь помириться с ними со словами: „Я очень обо всем сожалею, друзья мои, и сдаюсь. Вы победили, я вас поздравляю. Можно мне теперь отправиться домой?“ Мы убили их всех до единого.

Но мы все-таки добрались до другого берега, вражеская артиллерия наконец смолкла, сопротивление противника было подавлено. Наши солдаты распределились вдоль границы завоеванного участка и спрятались, пригнувшись к земле. Все шло хорошо, но тут я увидел, что Каррасклет смотрит на меня как-то странно. Его колени задрожали, как пламя маленькой свечи на сильном ветру, он не удержался на ногах и упал. Я подбежал, чтобы помочь ему: „Meu senyor, meu senyor!“

Я осторожно уложил его на землю, расстегнул его старый малиновый камзол и увидел на правой стороне его груди два маленьких отверстия, с виду совершенно безобидных. Однако мне сразу стало ясно, что через эти отверстия ускользала его жизнь, словно дым из трубы. Я двигался по мосту за Каррасклетом, и поэтому можно сказать, что его тело послужило мне щитом.

Его смуглое лицо так побледнело, что Барсело было трудно узнать. Лежа на траве, он смотрел на темно-серые заплаканные облака, на небо над Рейном, такое непохожее на небеса его родной Таррагоны. Потом Каррасклет посмотрел на меня, и в его взгляде было больше удивления, чем отчаяния. Он как будто бы не верил тому, что с ним произошло. Вдруг в его глазах загорелся какой-то свет, и Барсело задал мне вот такой вопрос:

– Enric, on som? (Энрик, где мы?)

– Meu senyor, – сказал я, – несмотря на все невзгоды, снаряды и бури, мы захватили остров Рейнах.

Я как сейчас вижу, что, услышав слово «остров», он задрожал, словно белка, попавшая в лисий капкан.

Каррасклет об острове ничего не знал. Он думал, что мы переходили на противоположный берег реки, когда на самом деле нам поручили захватить позиции, которые позволили бы нам контролировать ее. Ты сам был с ним знаком: ему не нравились карты, его не интересовало, где находится противник, он хотел только знать, сколько у того солдат. В тот день, третьего сентября, Барсело видел перед собой мост и, получив приказ наступать по нему, думал только о том, как достичь другого берега с наименьшими потерями.

– Остров… остров… – шептал он, и с каждым звуком оказывался все ближе и ближе к тому свету, отдаляясь все больше и больше от нашего мира.

Я смотрел только на Каррасклета и даже не заметил, что нас плотной толпой окружили опечаленные солдаты. Они замерли в ожидании, а когда Каррасклет испустил последний вздох, все хором взвыли, точно осиротевшее стадо. Мне не удалось сразу унести его труп: все солдаты батальона, один за другим, хотели пройти мимо погибшего и поцеловать его руку. Только после этого мы унесли Барсело с острова. Смерть еще сильнее иссушила его тело; чтобы перенести Каррасклета на другой конец моста, вместо носилок мы использовали его знаменитый синий плащ. Его левая рука бессильно свешивалась вниз, голова тоже повернулась налево, а рот был полуоткрыт, словно он просил за что-то прощения. Я приказал, чтобы труп очень бережно положили перед его палаткой, и нарочно трусливо ушел, не дожидаясь, пока его жена выйдет наружу и увидит покойника. Пережить такое у меня не было сил.