Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 65)
Мы подружились, иначе и быть не могло. Маленький Фриц обожал французских философов и ученых. Говорят, ему нравилась вторая роль (по словам этого неблагодарного развратника… Вольтера!). Фридрих хотел создать грозную и современную армию, когда станет королем, и к тому же прекрасно играл на флейте.
Воспитанный в Базоше, Суви-молодец мог рассчитывать на щедрость своего грустного собеседника, который в 1740 году превратился во Фридриха Второго Великого, короля Пруссии. И, с вашего позволения, в виновника страшных войн.
Как только Фридрих взошел на трон, он тут же вызвал меня в Берлин, потому что нуждался в инженерах, чтобы захватить половину Европы. И поскорее! В том же самом 1740 году он занял Силезию. И, клянусь небесами
Фридрих был человеком удивительным, несчастным, окаянным и восхитительным: любить его не представлялось возможным, но не восхищаться им не мог никто. Странно, не правда ли? Он сочетал в себе философа и тирана, а отношения этого короля со своей несчастной родиной были подобны его отношению к собственному телу: его желания были неутолимы, а победы приносили только невероятную боль. Фридрих обращался со своими соотечественниками, словно они были сворой собак, но следует признать, что и себя он не жалел точно так же. Прикосновения чужих рук он не терпел и поэтому презирал врачей и медицину. Рассказывают, что однажды Фридрих повздорил с одним из самых известных эскулапов.
– А скажите мне, – спросил король с присущей ему жестокой иронией, – сколько смертей на вашей совести?
– На полмиллиона меньше, чем на вашей, ваше величество.
Как бы то ни было, здесь не место рассказывать о Маленьком Фрице и о тех кампаниях, в которых я участвовал под знаменем Черной Курицы[49]. Весной 1742 года, как я уже сказал, Маленький Фриц уже победил австрийцев, и его небольшое прусское королевство значительно выросло. Я помог ему в качестве инженера, служа в его великолепной армии, и в конце 1743 года находился в окрестностях Хотузица. Мне вспоминается, что лил дождь и вся земля в нашем лагере превратилась в жидкую грязь. В моей памяти встает и длинная колонна пленных австрийцев, шагавшая мимо. Я сидел возле своей палатки и писал очередной рапорт, прихлебывая отвратительный тевтонский
–
Это оказался Энрик Петит, мой старый каталонский приятель, который тоже жил в изгнании и теперь оказался среди пленных австрийских солдат. Он спросил меня:
– И как это тебя угораздило оказаться под началом Черной Курицы?
– Здесь я получаю жалованье получше твоего, – ответил ему я, – если ты до сих пор служишь Двуглавой Курице[50].
Мне удалось добиться, чтобы его отпустили, и я отвел его в свою палатку. Встретить старого друга всегда приятно, особенно если можешь спасти его из плена. Как многие каталонцы после 1714 года, Петит оказался в изгнании, в Вене, и завербовался в австрийскую армию, что тоже делали многие наши соотечественники. Я накормил и напоил его, а потом, естественно, стал расспрашивать о новостях из Каталонии, которые могли до него дойти, и о наших общих друзьях.
– Ну что нового я могу тебе рассказать? – сказал он, жадно поглощая пищу и одновременно прихлебывая из стакана, потому что прусские власти не слишком щедро кормили пленных. – Мы провели в изгнании почти тридцать лет, и с каждым годом нас остается все меньше. Каждая новая война уносит жизни еще нескольких человек. Я думаю, тебе это уже известно: Каррасклет погиб в сентябре этого года.
Я чуть не упал со своего табурета. Каррасклет мертв! И, как это ни странно, его смерть была связана с той самой идеей, которую я высказал в самом начале этого рассказа: близость часто таит в себе опасность; злой
Вот что рассказал мне Энрик Петит о последних днях Пере Жуана Барсело, более известного под именем Каррасклет.
«Мне навсегда запомнился тот день, когда я познакомился с Каррасклетом. Я играл в кости в одном из притонов Вены и потерял все, что имел. А, как всем известно, искать помощи у соотечественников в чужой стране дело непростое. Один приятель сказал мне: „Раз вы каталонец, обратитесь к Каррасклету. Говорят, он помогает землякам, попавшим в беду“. А разве я не был таким несчастным каталонцем? Трудность, однако, заключалась в том, что Каррасклет жил в деревне в Венгрии, и я поплелся туда по дорогам Всевышнего, все больше худея и все больше стаптывая башмаки. К его воротам подошел человек, похожий даже не на нищего, а на прокаженного.
Прямо за воротами я встретил какого-то слугу, который работал в огороде. Я спросил этого старичка с густыми усами, белыми, как молоко, о Пере Жуане Барсело. Тот напрягся и, в свою очередь, спросил, кто я такой. По моему имени и фамилии он сразу заключил, что я прибыл из Каталонии, и неожиданно заговорил по-каталански.
– Я не просил вас назвать свое имя, – сказал он, – я хотел узнать, чем вы занимаетесь. Что вы делали во время войны?
Я не верил своим глазам: этот сухонький и высокомерный старикашка, который предстал передо мной, опершись на свою мотыгу, был не кем иным, как Каррасклетом!
Так вот, он расспросил меня обо всем, что я делал во время войны, до четырнадцатого года и даже потом, в изгнании. Ты с ним встречался и знаешь, что он был из тех людей, которым нельзя солгать, и я рассказал ему всю правду: почти всю войну мне довелось безвыездно провести в крепости Кардоны, потому что я служил в ее гарнизоне. Потом я последовал в изгнание за Мануэлем Десвальсом, нашим командиром, хотя, вероятно, это решение было не из лучших. Уф! В Вене удача меня покинула, несмотря на то что император, надо отдать ему должное, назначил мне мизерную пенсию, которая позволяла сводить концы с концами. Но однажды, как ты уже знаешь, я потерял рассудок и проиграл все, даже последние штаны. И, откровенно говоря, по сути дела, я сам был виноват во всех моих несчастьях.
Вероятно, тут сказалась моя усталость после долгого пути, а может быть, этот маленький и любезный человек просто внушал другим любовь и располагал к откровенности, но только я со слезами на глазах упал на колени, взял его руку в свои и попросил у него прощения, словно стоял перед самим Господом Богом. Не переставая плакать, я признался в том, что стал просто ничтожным пьянчужкой, и покаялся в том, что утопил свою жизнь в бутылке. Мне казалось, что в ответ я услышу проклятья или длиннющую проповедь, но он просто высвободил свою руку и закричал:
– Встаньте с колен, черт вас подери! И хватит нюни распускать,
После этого он попросил меня снова назвать свое полное имя.
– Петит? – повторил Каррасклет, хихикая. – Каким бы
Он и в самом деле ростом не вышел и не доставал мне даже до плеча, а ты меня выше на целую голову.
– Я уверен, – сказал мне в тот день Каррасклет, – что человек, столько дней защищавший стены Кардоны, заслужил право весь остаток своей жизни пить до положения риз, если уж ему так хочется. Не беспокойтесь, друг мой, я оплачу столько бутылок, сколько вы захотите.
И знаешь, что самое интересное? С того самого дня я больше не выпил ни глотка вина или крепких напитков. Я стал его слугой, помощником, адъютантом, называй как хочешь. Служба у такого благородного и одновременно такого скромного человека приносила мне больше радости, чем самая безумная попойка. И его жена тоже ко мне привязалась. (Ты не поверишь, но Каррасклет шагу без нее ступить не мог.) В те годы оба уже смирились с мыслью о том, что им предстоит завершить свои дни в этом венгерском имении, в самой зеленой и прекрасной долине мира. Как ты знаешь, у Каррасклета была смуглая, почти черная кожа, поэтому люди поговаривали, что его дед был цыганом. Мне это неведомо, потому что мы никогда не говорили о его предках; он рассказывал только о своей родной деревне Капсанес, такой крошечной, что поместилась бы в ночном горшке. В старости его волосы и усы стали снежно-белыми и очень красиво и удачно выделялись на фоне лица, темного, словно выточенного из красного дерева.
Итак, мы втроем, да еще их пес, жили себе довольно счастливо. Но, как тебе известно, в 1740 году Австрияк умер, и Каррасклет отправился в Вену на похороны (естественно, вместе с супругой). Он, как и все каталонцы в изгнании, испытывал к этому человеку двойственные чувства. С одной стороны, мы были ему обязаны тем, что он принял нас в Вене и платил нам пенсии, которые несколько сглаживали боль изгнания (хотя среди нас нашлись идиоты, которые спустили все деньги, играя в кости). Но, с другой стороны, мы все думали, что, если бы Австрияк нас не бросил в 1714 году, мы бы жили не в Вене, а у себя дома.
Так вот, дело в том, что, как ты знаешь, после смерти Австрияка заварилась страшная каша. Войска Пруссии, Баварии и Франции вторглись в империю под предлогом того, что наследницей престола стала женщина, Мария Терезия Первая, которую Каррасклет называл Терезетой[52]. Империя безумно нуждалась в профессиональных военных, и Каррасклета попросили принять командование полком, но он отказался и в качестве извинения пояснил, что в свои шестьдесят лет чувствует себя старым жеребцом, проскакавшим по тысячам полей битв и загнанным войнами. Теперь Барсело хотел только одного: смотреть, как колосится ячмень на его венгерских полях. (Солнце в том краю придает колосьям и зернам особенно красивый красноватый оттенок.) Но Терезета лично написала ему, умоляя явиться в ее императорский дворец и обсудить все дела. Каррасклет не смог ей отказать (его жена, естественно, поехала вместе с ним в Вену).