Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 41)

Вопли полоумной старухи не стихали, но никто не обращал на нее внимания. А я не мог разобрать как следует ее слова, потому что она говорила на северном диалекте ямасийского языка. И тут она устремила свой блестящий безумный взгляд прямо на меня, засмеялась аки демон и сказала:

– Айе, айе, айе! Наши мужчины ушли, чтобы присоединиться к вашим врагам. Вас всех убьют, и я это увижу! Айе, айе, айе!

Старые лгуньи мне никогда не нравились, поэтому я прервал ее:

– А ну заткнись, ничего ты не увидишь. До поля сражения нам еще добираться не меньше недели.

И тут старая ведьма-«солеварка» сделала в моем направлении три шага, припадая на правую ногу, и сказала:

– Вы ничего не хотите понять. Наши мужчины и вправду отправились к fordekin, но далеко им идти было не надо. – И она указала рукой на деревья, стоявшие совсем недалеко от окраины поселка.

Мои глаза широко открылись от изумления: такого просто не могло быть.

Я сел на лошадь, подъехал к перелеску и в просвете между деревьями разглядел реку, луг на другом берегу и палатки на нем. Возможно, каролинцы стояли там лагерем уже несколько дней и успели отдохнуть и хорошенько подкрепиться. Они так брезговали индейцами, что даже не захотели расположиться в жилищах своих союзников. И теперь они были здесь.

Вдруг раздался барабанный бой. Тут и там взметнулись причудливые флаги колоний. Я не стал больше ждать, развернул лошадь и помчался галопом в Солкехатчи.

– Чикен! – вопил я. – Джордж Чикен со своим войском стоит на другом берегу реки и готовится на нас напасть!

Потом я читал, что англичане называют те события «битвой при Солкехатчи». Конечно, называть «армиями» две группы людей по нескольку сотен человек в каждой и «битвой» – столкновение этих двух групп кажется преувеличением, но на обширных и безлюдных просторах Америки такие сражения решают судьбу целых народов и политическое будущее огромных пространств.

Я бы скорее назвал случившееся «сражением палой листвы». В окрестностях Солкехатчи растут густые зеленые леса, а на берегу одноименной реки стояли могучие, высоченные – выше любого дома – американские деревья, которые превращали ее берега в темный лес, а землю – в плотный ковер коричневой и хрустящей палой листвы, потому что осень в тот год наступила очень рано.

Мы немедленно приготовились двигаться к перелеску. А что нам оставалось делать? Как бы ни были утомлены ямаси, как бы они ни страдали от голода и жажды, Чикен находился прямо напротив нас, на другом берегу реки. Мы с Цезарем оказались в числе немногих счастливых обладателей коней, которые считались среди ямаси настоящим сокровищем, и с высоты своего положения подгоняли индейцев. Скорее, скорее! Мы уходим из Солкехатчи! Ну и бардак! Трудно себе представить более безалаберную, крикливую и пеструю толпу людей, и к тому же голодную и умирающую от жажды. Совершенно очевидно, это был не самый лучший способ начинать битву.

Тем не менее нам все же удалось кое-как покинуть Солкехатчи, и мы углубились в чащу высоких деревьев. Сотни ямасийских ног шагали быстро и поднимали в воздух тучи сухих листьев. Высоко над нашими головами нависал свод ветвей, который не пропускал свет вниз. И позвольте мне заметить, что этот полумрак внушал всем беспокойство. Даже ямаси, обычно такие крикливые, примолкли, испуганные темнотой, поэтому вокруг слышался только шорох ног, топтавших сухие листья: шур, шур, шур, шур. Казалось, что единственным человеком, знавшим, куда мы направляемся, был Цезарь. «Сюда, сюда!» – направлял он нас, указывая куда-то вперед. Наш вождь вез с собой старую «солеварку» в качестве проводника. Вот так картинка! Безумная старуха ехала, сидя на крупе его коня, и, обнимая крепко Цезаря, шептала ему что-то на ухо, указывая дорогу. Наконец мы добрались до нужного места – маленького брода, по которому можно было перейти реку Солкехатчи.

После сражения некоторые люди обвиняли Цезаря в том, что он расположил свое войско спиной к реке. И, по правде говоря, трудно себе представить менее выгодную позицию для армии, готовящейся к бою. Однако всему есть объяснение. Ямаси не умели плавать, и Цезарь прекрасно это знал. Лишая их возможности отступления, он рассчитывал поднять их боевой дух. Другого выхода не оставалось: это было решающее сражение, и ямаси могли только победить или погибнуть. Святой отшельник никогда бы не стал рисковать жизнями людей столь неосторожно, но все великие полководцы склонны к жестокости, а благочестивые отшельники не командуют армиями.

Когда мы переправлялись вброд через реку, вода едва доставала нам до пояса. На другом берегу деревья были еще выше и могучее. Наше войско довольно долго шло по лесу вдоль реки, поднимая тучи палых листьев на своем пути. И все это время нас сопровождали одиночные выстрелы с левой стороны; огонь был неплотным, но мешал нам передвигаться. Я кричал и приказывал индейцам не отвечать на эти выстрелы, но они, естественно, меня не слушались. Ямаси заряжали свои ружья и, резко взвизгивая, стреляли прямо на ходу (надо отдать им должное, делать это непросто). И наконец, слава богу, мы вышли из этого мрачного и влажного леса.

Солнце снова освещало нас и открывало мягкие очертания широкого зеленого луга, простиравшегося перед нами. На другом его краю стояли наши враги, каролинцы. Их войско выглядело не слишком грозным. В большинстве своем солдаты были гражданскими, и каждый одевался на свой манер, но преобладала одежда красновато-коричневых тонов. Головы украшали как треуголки, так и кожаные и соломенные шляпы, а некоторые солдаты просто повязали платки. Больше всего меня удивило то, что они не выстроились в шеренги и вообще никак не выстроились.

Как я уже сказал, полем битвы должна была служить большая поляна этого американского леса, а каролинцы стояли на ее краю напротив нашей позиции. Там я их и увидел: некоторые прятались за каким-нибудь деревом или лежали, укрываясь за упавшими стволами.

На нашей стороне поляны Цезарь велел старой «солеварке» слезть с его коня и теперь драл себе глотку, пытаясь построить индейцев на европейский манер. Я стал ему помогать, и вдвоем мы добились того, чтобы наши воины выстроились более или менее правильно. В тот момент я думал, что события будут развиваться так: солдаты fordekin последуют нашему примеру и выстроятся в шеренги параллельно нашим, а потом незамедлительно двинутся вперед, осознавая свое превосходство в боевом построении, и попробуют смять ряды ямаси при помощи дружных залпов, а потом добить их в штыковой атаке. Но ничего подобного они не предпринимали. Вместо этого многие солдаты fordekin вышли на луг и, не пользуясь никакими прикрытиями, стали поодиночке стрелять в нас из своих охотничьих ружей опершись коленом о землю или лежа на траве. Поначалу такая тактика показалась мне довольно обыденной. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд требует от меня объяснений. Хорошо, я расскажу, в чем дело.

Довольно часто перед полками, выстроенными в шеренги, выступает небольшой отряд легких пехотинцев-егерей. Этих солдат выбирают среди самых метких стрелков. Они располагаются между двумя армиями и начинают вести огонь. Их задача – встревожить противника, снизить его боевой дух одиночными выстрелами, помешать ему выстроиться в шеренги или, по крайней мере, как можно сильнее напугать. В результате, когда бой перейдет в решающую фазу, когда шеренги противников двинутся в атаку, нарушить построение врага, ослабленное огнем егерей, будет легче. Но, как я сказал, это всегда бывает очень небольшой отряд солдат, которые к тому же рискуют быть смятыми кавалерийской атакой, если противник сочтет их выстрелы слишком опасными. Поэтому сначала я сказал себе: «Все понятно, Чикен знает, что многие из его ополченцев – охотники, влюбленные в свои ружья, и поэтому хочет использовать их меткость». Но очень скоро я удивился: солдаты fordekin не собирались строиться в шеренги, а количество егерей не уменьшалось, а увеличивалось. «Хорошо, – сказал я себе тогда, – Чикен знает, что у нас нет кавалерии и мы не можем их ликвидировать, поэтому решил оставить их на позициях до того момента, когда его строй двинется вперед и они вольются в шеренги». Но тем временем ямаси падали то тут, то там. Жертв было немного, но выстрелы не прекращались, и тогда наконец я понял: Чикен не собирался строить свое войско в шеренги.

Я помчался на своей лошади к Цезарю и предупредил его:

– Чикен не будет строить шеренги! Прикажи своим людям наступать и уничтожить стрелков.

– Нет! – возразил Цезарь. – Если я это сделаю, fordekin спрячутся в лесу, а мы слишком устали, чтобы их преследовать.

– Но они нас просто расстреляют! – настаивал я.

– Мы будем наступать строем, – сказал Цезарь и, взяв меня за локоть, добавил: – Если мы пойдем в атаку, как это делают каролинцы, и они обратятся в бегство, мы выиграем битву.

Я не мог с ним согласиться, но понимал его мысль. Каролинцы считали ямаси просто ордой дикарей, поэтому, если бы Цезарь доказал, что они способны вести бой по-европейски и одолеть неприятеля, это стало бы большой победой. Даже если бы индейцы убили очень мало врагов, даже если бы их армия отступила без больших потерь, fordekin поняли бы, что перед ними противник одного с ними уровня, с которым имеет смысл вести дипломатические переговоры.