Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 39)
Цезарь заговорил о трудностях снабжения колонн, о проблемах, связанных с передвижением на север отрядов, большинство воинов которых шли пешком. Вдобавок даже такому уважаемому вождю, как он, было бы очень трудно убедить индейцев покинуть Порт-Ройал, когда они празднуют свою победу.
Он приводил такие же доводы, какие привел бы европейский генерал на военном совете: снабжение войск, дисциплина, походный порядок… И пока он говорил, я подумал о том страшном и великом парадоксе, который воплощал в себе Цезарь, великий индеец-ямаси: он понял, что для победы над европейцами ему следовало научиться сражаться, как это делали они, но в конце концов потерпит поражение именно потому, что стал действовать, как они.
Я пришел в ярость, сорвал с головы треуголку и бросил ее на землю.
– Какой из тебя Цезарь? – бросил я ему. – Тебе больше подходит имя Ганнибал.
Он поинтересовался, кто такой Ганнибал.
– Карфагенский генерал, который победил римлян при Каннах, в самой кровопролитной битве древности, – объяснил ему я. – После этого значительного успеха офицеры уговаривали его атаковать Рим, который лишился защиты и не располагал войсками для обороны. Однако он отказался, и тогда один из командиров его армии сказал: «Ах, Ганнибал! Боги действительно не одаривают всем одного человека. Ты умеешь побеждать, но не умеешь пользоваться своей победой».
Все оказалось напрасно, он не изменил своего решения. Порт-Ройал
Я, со своей стороны, был страшно разочарован. Еще несколько дней – и мы бы очистили всю территорию Южной Каролины от европейцев, захватили бы их города и притом добились бы этой победы только ценой собственного пота, а не множества смертей. Весьма недорогая плата за уничтожение рабства в этой части света! И вдруг Цезарь отказывается одержать эту победу. Должен признаться, что во мне говорил не столько обиженный гуманист, сколько отвергнутый творец. Я был всего в одном шаге от того, чтобы превратить ямасийскую войну в совершенное произведение искусства. А этот упрямый индеец разрушил его, когда я собирался отсечь своим резцом самый последний осколок!
В Каталонии я служил в армии, которая была до смешного слабее войска противника, и мы проиграли войну. Возможно, поэтому мне захотелось хоть один раз в жизни увидеть захваченную крепость с точки зрения победителя. Я поднялся на гору всякого мусора и смог рассмотреть оттуда огни пожаров, порт и толпу индейцев, которые поджаривали того самого Пьера на глазах у каролинцев, укрывшихся на островке в бухте.
Так, значит, вот какая картина открывается завоевателю: серое, точно ослиное брюхо, небо и горящий город под ним; вой и крики банд мародеров; сотни индейцев, собравшихся вокруг несчастного идиота у самых волн моря напротив островка. Они привязывали ему между пальцами ног раскаленные угли или запихивали их во все отверстия его тела. Победа заключалась в этом запахе горелого человеческого мяса, в отчаянных воплях страдальца, которые, казалось, разорвут его горло. И триумф также означал эти немые, охваченные ужасом взгляды людей на островке в бухте. Наступили сумерки, и очертания острова обрисовали мерцающие огоньки масляных ламп, которые смотрели на нас в полном молчании и наблюдали за дымящимися руинами города, за жертвой пыток и его мучителями. В этом и заключался захват вражеской крепости. О печаль громогласной победы, напрасных усилий! О какую боль приносит грусть от сознания того, что в твоих руках была бесконечность, а потом все рассыпалось прахом.
И знаешь, что самое грустное? На самом деле это даже не была победа.
Цезарь не предпринял никаких усилий, чтобы собрать своих солдат, пока они не пресытились грабежами и пьянством. Спустя три дня – поздно, ужасно поздно – он велел им готовиться к походу. Верхом на коне вождь объезжал колонну, пытаясь построить ряды пьяных и усмиряя недовольных. Большого успеха он не добился: сколько Цезарь ни старался, его ямаси были так же похожи на европейский полк, как зебра на лошадь.
Мне было и обидно, и смешно, и я сказал ему:
– Брось эту затею. Разве ты не видел, что все мои усилия во время строевой подготовки были напрасны?
Жители Порт-Ройала так поспешно покинули город, что оставили там большой запас пороха и множество ружей. Цезарь воспользовался этим добром, чтобы снабдить свою армию. Он приказал всем бойцам, которые до сих пор предпочитали стрелять из луков, бросить свое оружие на землю, даже если они не хотели с ним расставаться, и взять огнестрельное. Я покачал головой.
– Если воин берет в руки ружье, это еще не означает, что он становится хорошим стрелком или хорошим солдатом, – сказал я, – точно так же, как женитьба никого еще не сделала ни хорошим любовником, ни хорошим мужем.
Я уже второй раз осуждал его действия, и Цезарь не желал больше ничего слушать. Он повернул своего коня и воскликнул:
– Я делаю все, что в моих силах, чтобы превратить моих воинов в солдат на европейский манер, но ты все время упрекаешь их за ошибки, вместо того чтобы похвалить меня! А я стараюсь изо всех сил, чтобы в твоем распоряжении была хорошая армия, когда начнется осада Чарльзтауна!
– Больше никакими осадами я руководить не буду, – прервал его я. – И даже не собираюсь отправляться с тобой в Чарльзтаун.
Мой отказ его удивил.
– Это еще почему? – бросил он мне с высоты своего серого коня.
– Ты сам прекрасно знаешь почему: я думаю, что ты упустил свой шанс. Ты истратил понапрасну три ценнейших дня и дал Чикену кучу времени, чтобы он смог собрать все свои силы. Никакой осады не будет. Он не позволит тебе дойти до Чарльзтауна, вынудит тебя дать бой в открытом поле и разобьет твое войско.
– Но раз ты решил вернуться к нам, ты обязан следовать нашим законам, – заявил Цезарь. – Поэтому я считаю себя вправе требовать, чтобы ты следовал за мной.
Я посмотрел на индейцев, которые не встали в строй: их было не слишком много, но и не слишком мало. Поскольку это была нация свободных людей, ямаси имели полное право выбирать, как им поступить: следовать приказам Цезаря или отправиться по домам, если им так будет угодно. Надо признать, что большинство ямаси решили следовать за своим вождем, встать в эту смехотворную колонну и отправиться в поход на Чарльзтаун. Однако были и другие – не дезертиры, а раненые, решившие вернуться домой одни или в сопровождении друзей, которые помогали им идти. Я указал на этих мужчин, покинувших строй, и спросил:
– Скажи мне, Цезарь, большинство ямаси считают, что им следует подчиняться одному человеку, даже если они того не хотят?
– Нет, – признался он, – так думают немногие.
– Так вот, когда таких будет много, я буду тебя слушаться, а пока дай мне вести себя так, как позволяют ваши традиции. Мой сын ранен, и законы ямаси разрешают мне увезти его в Покоталиго даже против его воли.
Моя дорогая и ужасная Вальтрауд спрашивает, о каких раненых идет речь, если мы захватили Порт-Ройал, не сделав ни единого выстрела. Ответ очень прост. Как говорит мне мой опыт, во всех армиях, как среди дикарей, так и в цивилизованном мире, обычно бывает примерно одинаковый процент дураков и покалеченных. Они спотыкаются во время походов, им всегда достается во время стычек и споров из-за награбленного, и в результате войска несут столько же – или даже больше – потерь из-за этих ранений или увечий, сколько от огня неприятеля. Вы сами знаете такие истории: один идиот карабкается на самую тонкую ветку яблони, чтобы сорвать яблоко, а другой дерется из-за канделябра и получает свечой в глаз.
И, по правде говоря, на этом и должны были закончиться мои ямасийские приключения. Я был убежден в том, что Цезарь и его воины отправлялись на верную гибель, поэтому помог Деду сесть на осла и увез его из Порт-Ройала. Мальчишка, естественно, спорил, плакал и размазывал сопли по лицу, потому что хотел сражаться, но я не мог допустить, чтобы его убили. Вдобавок с такой раной в бедре он бы все равно не смог участвовать в битве.
– Прощай, – сказал я Цезарю.
– Тебе рано прощаться, – ответил он, указывая на мою щеку, прикрытую индейским фарфором. – Пройдет совсем немного времени, и ты снова будешь рядом со мной. Мне это говорит твоя маска.
Как уже было сказано, Цезарь думал, что может читать мою судьбу по моей маске, словно она была компасом в руках капитана Кука. Я только нехотя махнул рукой, как человек, которому неохота больше вести беседу с сумасшедшим, и ушел.
Итак, на этом все должно было кончиться. Цезарь двинулся к полю битвы, которую он неминуемо проиграет, а я направился в сторону Покоталиго, потому что уже хорошо знал эту печальную тропу. И здесь моя дорогая и ужасная Вальтрауд могла бы написать слово КОНЕЦ и отнести сей манускрипт в мастерскую, чтобы мне там сделали десять экземпляров книги для моих друзей. Нет, пожалуй, пять: это дорогое удовольствие, и к тому же у меня нет десяти друзей. Но все вышло по-другому.