Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 38)
– Эй, эй! Послушайте, а как же я?
– Мне очень жаль, – сказал я. – Но из всех каролинцев попался только ты один, и тебе придется расплатиться за всех.
И действительно, кольцо индейцев сжималось вокруг него.
– Но это несправедливо! – заорал Пьер, озираясь по сторонам.
– Конечно нет, – ответил я ему, не спуская глаз с удалявшегося Цезаря. – Как было несправедливо порабощать детей и женщин по приказу самого отвратительного мерзавца Южной Каролины. Тебе просто не повезло, приятель.
– Но меня наказывают не за то, чем я занимался раньше! Я просто напился в стельку и даже не знал, что ямаси вошли в Порт-Ройал, поэтому и попал в их лапы.
– А я что говорю? Дело совсем не в справедливости, а в везении.
Я бы попытался его спасти, хотя это был мерзкий и вонючий тип, но сделать ничего не мог. Несмотря на то, что после взятия Порт-Ройала ямаси уважали меня, как никогда раньше, они никак не могли позволить одному европейцу спасти другого. И тут произошло событие, доказывающее, что сил судьбы не существует: мы сами строим свою жизнь своими деяниями или своим бездействием. Дед оказался неподалеку, и я жестом попросил его подойти к нам.
Мальчишка был в полном восторге. Его шею украшали хрустальные капли, словно носить ожерелье из подвески для люстры было самым обычным делом. Он подошел ко мне, улыбаясь, и крепко меня обнял.
– Оказывается, ты великий воин! – воскликнул он. – И подумать только, я не поверил тебе, когда ты обещал захватить Порт-Ройал!
Я освободился от объятий Деда, посмотрел на него сурово и положил руки ему на плечи:
– Дед, мои слова могут показаться тебе бредом, но ты должен мне поверить. Ты сам признался, что сомневался в моей правоте, когда я назвал мешок с известкой ключом к воротам Порт-Ройала. Так вот, сейчас я собираюсь сказать тебе кое-что еще более удивительное. – Крепко держа мальчишку за плечи, я повернул его лицом к этому самому Пьеру, поверженному и связанному, и добавил: – Этот человек – твой отец.
Дед посмотрел сначала на меня, потом на Пьера, а потом снова на меня.
– Что ты такое говоришь? – спросил он меня недоверчивым тоном. – Ты что, заболел?
Выражение его лица было очень серьезным.
Чтобы вы лучше поняли его слова, я должен объяснить, что ямаси, как и многие другие индейские народы, не видят никакой связи между совокуплением и зачатием ребенка. По их мнению, делить постель с женщиной не имеет ничего общего с тем, что через девять месяцев на свет появляется младенец. Для объяснения беременности они прибегают к самым разным и весьма фантастическим историям. Они думают, что дух предка живет в одном из зерен кукурузы на поле, которое он при жизни пахал, и попадает в тело женщины, когда та съедает это зерно. Или еще – что души обитают в разных жидкостях, особенно в воде, и проникают через влагалище в чрево женщины, когда она купается в реке. Вот такие объяснения. Поэтому Дед не мог мне поверить, даже если бы захотел, ибо он был ямаси, а для ямаси отцовство – это не результат одного действия, а история отношений.
Пьер не понимал нас и потребовал, чтобы я перевел ему наш разговор.
– У меня есть основания предполагать, что этот мальчишка – твой сын, – сказал я. – Посмотри внимательно на его губы и нос.
Поднявшись кое-как на колени, Пьер простер связанные руки к небу.
– Я бы скорее сказал, что он пошел в мать.
Моя дорогая и ужасная Вальтрауд осуждает меня за мрачный юмор в адрес человека, находящегося в столь опасной ситуации. По правде говоря, я не помню точно, действительно ли я произнес эти слова или просто сейчас немного приукрашиваю события. Как бы то ни было, этот самый Пьер был мерзкой скотиной и получал по заслугам.
Даже самые жадные варвары устают от грабежей, и вокруг нас собиралось все больше и больше индейцев, которым хотелось узнать, что тут происходит. Дед сделал шаг вперед и из уважения ко мне осмотрел потное тело Пьера на земле. Потом он заговорил, и все его внимательно слушали. Этот самый Пьер дернул меня за штанину, достав только до колена, и спросил:
– Что он такое говорит? Черт возьми! Что сказал этот пацан?
Я не сразу смог перевести слова Деда. И знаете почему? Потому что от волнения у меня сжалось горло. Ямаси считают недостойным выказывать свои чувства на людях, но, несмотря на это, все эти закаленные в боях, суровые воины смотрели на меня с любопытством и сочувствием.
– Мальчик спрашивает тебя, – произнес я наконец, – сидел ли ты когда-нибудь рядом с ним звездной ночью и рассказывал ли о формах разных созвездий. Он хочет знать, защищал ли ты его зимней ночью от холода и кошмаров, спал ли ты с ним в обнимку, словно вы два енота в одной норе. Он спрашивает, научил ли ты его не стыдиться цвета своих волос. И еще один вопрос: научил ли ты его плавать?
Пьер рассвирепел. Его гримасы напоминали мне выражение лица дурака, потерявшего свой колпак. Он так ничего и не понял.
– Что за чушь! – рассердился он. – Скажи ему, чтобы он меня отпустил, черт возьми! Он же мне все-таки сын! Неужели он даст им меня зажарить?
Дед попросил меня перевести слова Пьера.
– Он ответил, что нет, – сказал я, беспомощно опустив глаза. – Он говорит, что ничего подобного не делал.
Дед посмотрел вокруг, на воинов, которые в ожидании окружили нас плотным кольцом, потом бросил суровый взгляд на Пьера и наконец обернулся ко мне. И заключил, следуя логике своего племени:
– Тогда, значит, он мне не отец.
Его слова означали окончательный приговор. После захвата Порт-Ройала индейцев огорчало только то, что его обитатели успели переправить на островок все население города, включая негров и особенно – нескольких индейцев-ренегатов. Как все народы мира, ямаси испытывают меньше ненависти к своим врагам, чем к предателям. И поэтому, за неимением лучшей жертвы, они собирались расправиться с Пьером.
Я больше ничем не мог ему помочь – я лишь мог укоротить ему путь на тот свет, поэтому присел, чтобы мой рот оказался на уровне его уха, но сначала ничего не сказал, а прибег к старому и грубому приему, который, однако, почти всегда работает: поднял левую руку и, ткнув указательным пальцем в небо, стал чертить им небольшие круги. Это может показаться смешным, но глаза толпы обычно начинают следить за пальцем, поднятым к небесам. Тем временем правой рукой я осторожно засунул в рукав Пьера маленький ножик и прошептал:
– Перережь себе глотку и умрешь быстро, в противном случае тебя будут жарить несколько дней.
Я ошибся. Как вы уже слышали, он был мерзкой скотиной, и сейчас поймете почему.
Пьер подполз на коленях к Деду, который больше ничего не хотел слушать и собрался уходить.
– Это правда, я только трахнул твою мамашу, – сказал Пьер. – Но ты обязан мне жизнью. И теперь ты так за это платишь? Мерзавец!
Услышав эти слова, Дед остановился и повернулся к Пьеру.
И тут француз сделал резкое движение снизу вверх связанными руками и вонзил нож мальчишке в бедро.
Я заорал первым, потому что понял его намерение, хотя и слишком поздно. Я стоял за спиной Пьера, так что схватил его сзади за подбородок и заставил бросить нож. И тут же толпа разъяренных ямаси с воплями набросилась на негодяя и утащила его на руках в сторону порта: они решили сжечь его на глазах жителей Порт-Ройала, укрывшихся на островке.
Я остался наедине с Дедом и опустился рядом с ним на колени.
Рана выглядела ужасно, потому что нож вонзился глубоко в его бедро, словно рог быка, но жизни Деда не угрожала. В глубине души он был еще ребенком и плакал навзрыд от боли и ярости.
– И ты сказал, что этот гад – мой отец? – кричал он. – Такого не может быть! Признай свою ошибку. Ведь ты же ошибался!
– Ты прав, – согласился я. – Он тебе не отец.
– Мой отец – ты! – закричал Дед еще громче. – Скажи это!
– Да, я – твой отец, – сказал я, пытаясь его успокоить. – Я – твой отец.
Потом постарался обработать его рану так хорошо, как только умел и мог в подобных условиях: промыл ее морской водой и спиртом и перебинтовал самой чистой тряпкой, какую мне удалось найти. Вокруг нас мерцали языки пламени, уничтожавшего все постройки; ветер с Атлантического океана раздувал огонь. В эту минуту появился Цезарь, вернувшийся после долгого размышления. Он шел к нам на фоне пожаров, бушевавших по обе стороны улицы. Увидев его, я отбросил губку, которой промывал рану Деда, и поднялся на ноги.
Нам удалось поднять военную инженерию на небывалую высоту, вознести это искусство до небес: мы взяли город штурмом, и при этом никто из его жителей не погиб. Вобан мог бы нами гордиться. Однако этот же день со всей очевидностью доказал проклятое правило, которое неизбежно выполняется: война – это не самое высокое искусство, а самая низкая политическая игра.
Я почувствовал, что ответ готов сорваться с языка Цезаря, и в нетерпении бросился к нему:
– Ты уже решил, какую стратегию применить?
– Да.
– И каков твой ответ? Мы отправимся на штурм Чарльзтауна прямо сейчас?
– Нет.
Внутри меня что-то моментально оборвалось и рухнуло, словно моя душа превратилась в Атлантиду, погружающуюся в пропасть скудоумия. Это был конец, конец всего дела ямаси; я увидел это с той же ясностью, с какой сейчас, семьдесят лет спустя, вижу свои старые, морщинистые и скрюченные пальцы, которые сжимаются от бессилия, когда мне вспоминается его решение.