Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 30)
Амелис умерла страшной смертью, но в муках агонии, среди дымящихся развалин Барселоны, вернулась к жизни на краткий миг, чтобы попросить меня «позаботиться об Анфане», не зная того, что – о страшная трагедия! – Анфан погиб несколькими минутами раньше. Я пристыженно опустил глаза. Позаботиться об Анфане? У меня не хватило мужества даже попытаться спасти его.
Анфана поразил перекрестный огонь, который вели защитники Барселоны и бурбонские войска. Толпа белесых мундиров надвигалась на нас, а мы соорудили баррикаду из камней и отвечали на их выстрелы. Анфан ошибся улицей и оказался между нашими отрядами. Я мог бы перепрыгнуть через баррикаду, которая защищала нас от вражеских пуль, подбежать к моему сыну и спасти его или погибнуть самому. Но я этого не сделал, а предпочел спрятаться за камнями. Как ящерица.
Нет, я совершенно точно знаю: хороших войн не бывает. Бывают герои, и мне довелось познакомиться с некоторыми из них, бывают даже справедливые войны, но хороших войн быть не может. До конца моих дней меня будет мучить воспоминание о моей низости и трусости. Я хотел спасти свой город, а кончилось тем, что убили моего сына.
Ямаси завывали, прыгали через костер, подскакивая необычайно высоко, и не обращали на нас никакого внимания. Я не мог выдержать боли этих ужасных воспоминаний и взмолился, обращаясь к Амелис:
И я остался на площади – моряк, потерпевший кораблекрушение в Море Бед, не так одинок; нищий, протягивающий руку у врат ада, не так несчастен. Она исчезла, а я продолжал танцевать наш менуэт среди дикарей, которые выли, на фоне отблесков пламени.
«Ты никогда не станешь таким, как они… ты никогда не дойдешь до этого дикого безумия, не потеряешь рассудок», – поклялся я себе незадолго до этого.
– Ты был мертв три дня и три ночи, – сказала мне Мауси.
Мне казалось, что прошло только несколько минут, но, как выяснилось, я пролежал неподвижно в хижине в гамаке три дня до того момента, когда выглянул в окно и увидел начало дикого празднества. Ничего себе отвар черной репы!
Так вот, я уже говорил, что проснулся в хижине Мауси и чувствовал себя обессиленным – наверное, из-за действия этого зелья. Гамак казался не столько моим ложем, сколько сетью, в которую меня поймали. Мне вспоминается, что Мауси смотрела на меня с какой-то странной нежностью и одновременно с любопытством, словно мы недавно познакомились.
– Что с тобой? – полюбопытствовал я, хотя и понимал бесполезность своего вопроса: индеец, а тем более индианка, всегда такие скрытные, ни за что не станут отвечать на столь прямой вопрос.
Потом наше маленькое жилище наводнила веселая толпа ямаси: все были свидетелями моего бреда, и, по их мнению, я, раз выпил отвар черной репы, окончательно превратился в индейца. В качестве подарка мне принесли кувшин вина. Вино! В этих диких краях! И вовсе недурное. Кажется, они заполучили его у французских торговцев. Поскольку во всех войсках принято перед битвой снабжать солдат спиртным, можно предположить, что французам было известно о готовящемся мятеже ямаси. Однако это только мое предположение[20].
Дело в том, что Суви так давно не пил ничего, кроме вонючей сивухи, изготовленной в колониях, что тут я напился до чертиков. Я пил и трахался с Мауси без передышки. Какое странное блаженство могут подарить человеку сумерки диких мест! Мои руки ласкали спину женщины и бронзовую кожу ее живота, а через окно до нас долетал вой танцующих, и пламя костра то и дело освещало стену хижины. Покоталиго продолжал праздновать начало войны, потому что у индейцев праздник, который начинается в воскресенье, заканчивается в понедельник… но только неделю спустя.
Той ночью я спал очень мало; совершенно нагой, я обнимал Мауси, ставшую неожиданно чрезвычайно нежной. Не знаю, почему на следующее утро я проснулся так рано, но что-то разбудило меня в первый рассветный час. Конечно, за годы, проведенные в Базоше, уроки маркиза не только отточили все мои чувства, но и научили меня постоянно быть начеку и следить за своими предчувствиями, какими бы неясными они ни были. Я ждал какого-то события. Но какого именно? За занавеской глинобитной хижины мне открылась обычная картина раннего утра после праздника ямаси, больше всего напоминающая поле битвы. Сотни воинов, изможденных и бесчувственных, лежали на земле, упав там, куда их уложили слишком изнурительные танцы и винные пары́. От углей огромного затухающего костра поднимался дым и смешивался с густым туманом, который покрывал всю картину своей призрачной белой пеленой. Я вышел из хижины и стал пробивать себе дорогу среди обессиленных тел. Их было так много, что иногда мне приходилось на них наступать.
И тут я их увидел. Суви-молодец мочился в окрестностях Покоталиго, когда утренний туман немного рассеялся. Этого оказалось достаточно, чтобы различить шесть силуэтов. И первым делом я различил треуголки на их головах. Это были каролинцы. Они ехали мирно и спокойно на повозке, и только один из них скакал впереди верхом. Всадник, который указывал другим дорогу, удивленно посмотрел на меня, потому что индейцы так себя не вели. Как это ни странно, ямаси старались не мочиться и не опорожняться прилюдно; они прятались гораздо больше, чем европейцы, чтобы справлять свои естественные нужды. Поэтому незнакомец с первого взгляда понял, что перед ним не обычный индеец. Он остановил коня и поглядел на меня изумленно.
– Доброе утро, – поприветствовал я его, не переставая мочиться. – Чем я могу вам помочь?
Верхового звали Нэрнед, Томас Нэрнед. Он представил мне остальных: Сэмюэла Уорнера, Уильяма Брея, Джона Райта и Симора Берроуза. Имени шестого путешественника я не могу припомнить.
Я спрятал свою елду, пошатываясь, потому что жестокое похмелье отдавалось внутри моего черепа, словно по нему изнутри бил язык колокола. Я принес извинения за свое состояние на французском языке, которым владел гораздо лучше, чем окончательно сбил с толку нежданных гостей.
– Простите за нескромный вопрос, господа, – сказал я, – но что вы, черт подери, здесь забыли?
Как видите, этот исторический и несчастный день начался весьма странно и комично. Представьте себе эту картину: Суви-молодец, в индейской одежде и с раскрашенной в разные цвета керамической маской, которая закрывает ему половину лица, беседует с шестью растерянными каролинцами и одновременно справляет малую нужду. Этот самый Нэрнед спешился и сказал мне:
– Мы делегация правительства и едем из Чарльзтауна. Нам стало известно, что ямаси недовольны несправедливым обращением со стороны торговцев и ростовщиков, и поэтому губернатор послал нас, чтобы разрядить обстановку.
«Несправедливое обращение со стороны торговцев и ростовщиков»! Я не мог поверить своим ушам. Каролинцы просто ничего не смыслили в жизни индейцев, которые жили рядом с ними. После того, как на протяжении десятилетий ямаси подвергались эксплуатации и терпели злоупотребления, они задолжали баснословные суммы, и их положение стало нестерпимым. И вот теперь, когда Цезарь и его люди уже давно готовились к войне, правительство Южной Каролины решило «разрядить обстановку», послав к индейцам шестерых хорошо одетых господ.
– Послушай, друг, – сказал я этому самому Нэрнеду, – я не люблю давать людям советы, но на сей раз нарушу свое правило. Послушай меня: садись на своего коня, разворачивайте повозку и дуйте что есть сил обратно в Чарльзтаун.
– Но это невозможно, – возразил Нэрнед. – Необходимо разобраться в происходящем, а для этого нам поручено провести перепись всех жителей Покоталиго.
В этот момент я уже не смог удержаться и язвительно расхохотался. Перепись! Только европейцу могла прийти в голову такая дурацкая идея. Какое они имели право обращаться с ямаси точно со своими подданными? Неужели им не пришло в голову, что, может быть, только может быть, индейцы воспротивятся и не захотят регистрироваться и подчиняться порядку, установленному каролинцами, сочтя – и не без основания, – что благодаря этой переписи европейские ростовщики смогут осуществлять еще более строгий контроль за своими должниками-индейцами?
Это может показаться невероятным, но дальнейшие акты этой комедии оказались еще нелепее, потому что, если вы помните мой рассказ, на протяжении предшествующих дней и ночей мы наблюдали неудержимый пыл ямаси, когда их воины плясали вокруг адского костра. А теперь эти самые воины начинали приходить в себя и бродили, шатаясь, по поселку; их позеленевшие лица говорили о чрезмерных возлияниях и всяческих излишествах. И что они видели перед собой? Их ненавистные враги
Суви-молодец покатывался со смеху, потому что в то утро изумлению ямаси не было границ, но их способность убивать ограничил алкоголь. О эти зелья, которые не только будят воинственные порывы, но и усмиряют их! Какой человек способен на убийство, если у него раскалывается голова? Нелепость заключалась в том, что ямаси собирались начать войну, но, когда безоружные враги оказались прямо у них дома, ни у кого не хватило сил удержать в руках лук или дротик. И еще один важный момент: Цезарь пока не вернулся. Нэрнед и его свита были не простыми людьми, а участниками делегации, избранными лично самим губернатором Южной Каролины. Как следовало поступить ямаси? Взять их в плен, убить или просто не обращать на них внимания? Такое решение мог принять только Цезарь, а он отсутствовал. Много лет спустя я узнал, что даже сам губернатор Крэйвен, брат моего глуповатого приятеля, держал путь в Покоталиго! Ему удалось избежать смерти только потому, что резня началась слишком рано и он успел вернуться с половины пути.