Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 31)

Это был очень странный день, возможно самый до смешного странный в жизни славного Суви-Длиннонога. Ямаси, ошарашенные и растерянные, не знали, что им предпринять. Сцена казалась ужасно потешной: те самые индейцы, которые накануне жаждали крови, сейчас шатались в полном недоумении по площади туда-сюда, не зная, как им обращаться с каролинцами. А Нэрнед и его люди просто не хотели уяснить себе, какой опасности они подвергаются, и между этими двумя полюсами оказался Суви-Длинноног, который тоже не знал, как ему поступить. Я не собирался уговаривать ямаси отложить начало войны, поэтому просто еще раз посоветовал каролинцам убираться восвояси, но толку от этого было не больше, чем если бы я вел разговор с шестью бревнами. Надо признаться, что и откровенничать я с ними не собирался.

Мне действительно хотелось помочь каролинцам избежать страшной смерти, но в то же время я не мог предать дело индейцев. Одно дело – попросить каролинцев уехать, но рассказать им о готовящемся крупном мятеже – совсем другое: делегация отправилась бы в Чарльзтаун и передала бы эти сведения властям.

– Я видел множество пьяных индейцев, – сказал Нэрнед, – и уверяю вас, они не так опасны, как кажется на первый взгляд.

Это детское простодушие, думается мне, и стало причиной катастрофы. Как я узнал позднее, Нэрнед считался знатоком обычаев индейцев, но только на британский манер.

Если не вдаваться в подробности, по своему восприятию местного населения каролинцы делились на две группы. Огромное большинство считало индейцев чудовищами сельвы, с которыми не имело ни малейшего смысла вести переговоры. Однако другая, очень малочисленная группа образованных англичан, включая Нэрнеда, думала, что американские индейцы воплощают собой детство человечества. Согласно их взглядам, если европеец приложит усилия, ему удастся договориться с ямаси, точно так же как взрослый может убедить трехлетнего ребенка или выдрессировать умную собаку. И самое ужасное заключалось в том, что люди, подобные Нэрнеду, поступали так из самых лучших побуждений, и в этом заключалась их ограниченность. Они никогда бы не согласились признать, что видение мира ямаси было верным или представляло какой-то интерес. И поскольку европейцы считали местных существами низшего порядка, они не признавали за индейцами способности объединить усилия и устроить крупное восстание. Я хочу вам напомнить историю крепости Неохерока. Когда каролинцы увидели ее своими глазами, им даже не пришло в голову, что индейцы оказались способны создать это инженерное сооружение. Такого быть не могло! Официальная версия заключалась в следующем: туземцы смогли построить эти укрепления благодаря тому, что ими руководил беглый раб-негр![21]

Как видите, каролинцы столь низко оценивали способности индейцев, что считали их даже менее одаренными, чем рабов из Африки. И, вероятно, по этой же причине Нэрнед не послушал меня, когда я указал ему на то, что ямаси не подходили к столам, приготовленным для переписи, и это могло говорить об их враждебном отношении и грозящей делегации опасности. Его ответ звучал так:

– Они очень стеснительны. Вот увидите, очень скоро они покорно подойдут к нам.

После этих слов я представил себе Нэрнеда в образе Христа в мундире и треуголке: «Пустите индейцев и не препятствуйте им приходить ко Мне». Ну что же, если этот человек считал индейцев малолетними детьми, ничего удивительного в его словах не было.

– Идите сюда, идите, – поторапливал ямаси Нэрнед. – Подходите к столам для переписи! Перо и чернила никакого вреда вам не причинят.

Вопрос оставался открытым: как я мог предотвратить хладнокровное убийство этих людей? Одно дело – считать Нэрнеда и его спутников набитыми дураками, и совсем другое – думать, что, если их будут жарить живьем на костре целую неделю, они это вполне заслужили. Спасти их от казни мог только Цезарь, но куда он, черт возьми, запропастился?

Мне кажется, я думал вслух или случайно произнес это имя, сопроводив его проклятиями. Как бы то ни было, Дед, стоявший неподалеку, услышал мои слова и спросил:

– Почему ты злишься? Ты что-то имеешь против Цезаря?

– Ничего я не имею! – заорал я. – Или, вернее, очень даже имею! И я бы ему все это сказал лично, если бы знал, куда он подевался.

Я повернулся и уже собрался уходить, когда услышал слова Деда:

– И вся загвоздка в этом? Я только что его видел.

Я немедленно вернулся, присел на корточки, схватил его за плечи и воскликнул:

– Что ты такое говоришь? Повтори!

– Я пошел поплавать в реке и, когда возвращался, услышал голоса в лесу. Подкравшись незаметно, я увидел на опушке Цезаря, который курил трубку с другими людьми. Они совсем близко.

Благодаря своим длинным ногам я в один миг вскочил на самого быстрого коня в Покоталиго и скакал без устали, подгоняя бедное животное ударами хлыста по крупу, пока не оказался в том месте, которое назвал мне Дед.

Когда чаща стала совсем густой, я спешился и сразу услышал голоса. Раздвинув ветки, я и вправду увидел Цезаря, который вел приятную беседу с группой людей. Да, он вел переговоры. Но этих людей я никак не ожидал там увидеть. От удивления у меня чуть глаза не вылезли из орбит.

Я не мог прийти в себя от изумления, как если бы увидел слияние небес с землей или языки пламени, танцующие с волнами. Цезарь, вождь ямасийского восстания, курил трубку с самым отвратительным из всех каролинцев – с Джорджем Чикеном, Вешателем Курей. Вся компания сидела на больших камнях – эти двое и еще несколько сопровождавших их индейцев и европейцев, и кто-то предупредил Цезаря о моем присутствии. Его мощные плечи и бычья шея повернулись в мою сторону:

– Что ты здесь делаешь?

Я спрашиваю себя, какое лицо было в тот миг у бедного Суви. Даже на той его половине, которую прикрывала маска, наверное, отражались разочарование и досада. Это показалось Чикену таким забавным, что он не схватился за пистолет, а усмехнулся.

– Ну уж нет! – ответил ему я. – Вопрос в другом: что делает здесь с тобой эта скотина?

– Он мой гость! – воскликнул Цезарь. – И не оскорбляй того, кого я пригласил подышать моим дымом.

И как раз в этот момент меня осенило, и многое стало мне понятно.

В тот день, когда, решив оставить индейцев, я скакал прочь, мне на пути встретился Чикен и его люди… Совершенно ясно, эта встреча не была случайной, как мне тогда показалось. Конечно нет! Как мне не пришло в голову, что столкнуться невзначай именно с этим человеком на бескрайних просторах земли, называемой Америкой, не представлялось возможным? Чикен просто-напросто собирался увидеться с Цезарем, как многие другие люди. Но встречаться с ним на равнине Чикен не хотел, потому что это было слишком далеко от побережья, а предпочел приехать к развалинам Неохероки, где они провели переговоры. И хотя они враждовали, несомненно, у них были и общие интересы. Помните, что́ я вам говорил? Цезарь был живым воплощением политики, со всеми ее положительными и отрицательными сторонами: он мог вдохновить людей на борьбу за свободу, мог взывать к высоким идеалам, но для их достижения был способен на любую, самую отвратительную подлость.

Цезарь поднялся на ноги. Он надел камзол на голое тело, и под ним была видна его мускулистая грудь. Эта внушительная фигура надвигалась на меня, размахивая огромными ручищами и обращаясь ко мне на языке ямаси, чтобы Чикен и его приспешники не могли нас понять.

– Если для блага моего народа я могу получить какую-нибудь выгоду от какого-то чудовища, я пойду на сделку с ним, – сказал он. – Можешь не сомневаться, я так и поступлю.

Ну хорошо, возможно, Цезарь не употребил точно такие слова, но смысл того, что он хотел мне сказать, они передают. В любом случае мне кажется, что индеец не понял моего душевного состояния. Я не столько оскорбился, сколько опечалился, и поэтому не стал протестовать или бурно выражать свое недовольство и отвращение. Грусть не кричит, не стреляет и не наносит ударов кинжалом.

– Если ты будешь курить трубку с чудовищем, – лишь предупредил Цезаря я, – ваши языки будут пахнуть одинаково. Твои легкие и его легкие будут выдыхать одинаковый дым. Твои губы коснутся трубки, из которой затягивался он. На ваших руках останутся зеленые следы от смолы того же самого табака, и дурман от горящих листьев поднимется одновременно в ваши головы. И тогда скажи мне, Цезарь: когда твой рот, твои легкие и твой мозг будут испытывать те же ощущения, которые испытает он, когда вы будете мечтать об исполнении одних и тех же замыслов – будет ли какая-нибудь разница между тобой и чудовищем?

Когда я вернулся в Покоталиго, меня уже больше ничего не интересовало, я не думал ни о ком – ни о ямаси, ни о Нэрнеде и его людях. И самое ужасное заключалось в том, что мне некого было винить в своем отчаянии, кроме себя самого. Вероятно, в глубине души я надеялся сражаться за правое дело, но политика оскверняет любое начинание. Зачем мне было вверять индейцам свой талант строителя крепостей и специалиста по их захвату, раз теперь я убедился, что мои усилия пойдут одновременно на пользу таким отвратительным и преступным людям, как Джордж Чикен?

Возможно, мой добрый приятель Руссо смог бы помочь мне разобраться во всем, высказав какие-нибудь мысли, но в то время я еще даже не успел с ним познакомиться. А сам я был всего лишь простым инженером и никогда не философствовал; а когда мастера полиоркетики чувствуют себя обманутыми, они поступают следующим образом: ищут какую-нибудь нору и напиваются вусмерть.