Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 27)
Я выскочил в окно и убежал.
В голосе Цезаря не было ни тени издевки, когда он увидел меня в Покоталиго и сказал:
– А, наконец-то ты приехал.
Он сидел перед своим домом на большом бревне. На нем по-прежнему была его потертая светло-серая куртка. Цезарь курил трубку, а его волосы были распущены по плечам, а не собраны в пучок, как у большинства его соседей. Он говорил так, словно всегда был уверен в моем возвращении, как будто лучше меня самого понимал, что в душе я перешел на сторону ямаси.
– Интересно, а почему ты был так уверен, что я вернусь? – спросил я шутливо.
– А я приказал Мауси, чтобы она сделала тебе волшебную маску, – ответил он, указывая на фарфоровую пластину, закрывавшую половину моего лица. – И теперь я могу прочитать на ней все твое будущее, даже если ты сам ничего о нем не знаешь.
Цезарь повернулся ко мне спиной и стал чистить свое французское ружье как ни в чем не бывало. Волшебные маски! Инженер, воспитанный на законах тригонометрии, естественно, не мог поверить в эти россказни. Мне никогда не удастся узнать, была ли его уверенность в моем возвращении притворной или нет, но способность предсказывать мое поведение и пророчествовать возвышала его в моих глазах и в глазах его соплеменников, хотя, скорее всего, мое исчезновение застало его врасплох, как и мое возвращение. Я никогда этого не узнаю. Великий человек! Как я уже говорил, Цезарь был воплощенной тайной.
Что же касается Деда, наша встреча порадовала меня вдвойне. С одной стороны, мы снова были вместе, а с другой, я заметил, как он изменился после нашего путешествия на равнину: его полнота осталась в прошлом, он вырос, окреп и возмужал. Теперь он гордился своим видом и происхождением и благодаря этому почувствовал себя своим среди индейцев: теперь ни один мальчишка не посмел бы издеваться над ним или его бить. А если бы попытался, ему несдобровать! Дед был так уверен в себе, что не позволил бы никому никаких вольностей.
Когда он увидел меня, все его лицо засветилось, словно его коснулся солнечный луч. Дед подбежал ко мне, как быстрая лань, обнял и, не разжимая объятий, обратился к стайке своих приятелей, мальчишек-ямаси, которые смотрели на меня с удивлением:
– Теперь вы видите? Я же вам говорил, что он вернется.
Как я уже сказал, Дед обнимал меня, а мне вспомнилась наша первая встреча, когда он огрел меня по голове оленьей костью. И мне показалось, что, хотя Барселону отделяло от Покоталиго огромное расстояние, мы с этим мальчишкой преодолели путь гораздо длиннее.
О том, как меня встретила Мауси, можно не рассказывать: стоило нам увидеть друг друга, как мы в один момент оказались у нее дома в горизонтальном положении. Не успели мы насладиться друг другом, как явился Цезарь. На этот раз мы говорили наедине, и я сразу пошел в наступление, хотя даже еще не успел одеться.
– Я хочу тебе кое-что сказать, и мне не важно, понравятся тебе мои слова или нет. Какими бы храбрыми ни были твои люди, эту войну вам не выиграть! – укорил его я. – Все не так просто. Короче говоря, европейское войско – не просто сумма солдат, это явление куда более сложное.
Цезарь ответил:
– Мне это известно. И поэтому ты жив.
Он сел на пол. Я уже говорил, что во всем Покоталиго не было ни одного стула: ямаси просто их не знали. Чтобы не оскорбить его, мне пришлось тоже усесться рядом с ним.
– Ты мог выбрать между
Я поморщился.
– Ты можешь выразиться поточнее? – спросил я.
– Для начала ты будешь учить моих людей воевать на европейский манер.
– Что ты выдумал??? – Меня такое предложение возмутило. – Я инженер, а не пехотный офицер.
– Очень может быть, – ответил он, – но даже так ты знаешь о европейских обычаях вести бой больше, чем все ямаси, вместе взятые. Обучи их.
Делать было нечего: кто посмел бы не подчиниться приказу такого вождя? К тому же доводы Цезаря казались разумными, даже очень разумными.
А сейчас я хочу посвятить несколько строк способам ведения войны, принятым на американском континенте. (Ладно, хорошо, я буду краток! Но запиши все, что я скажу!)
Надо отдать должное воинскому искусству ямаси. Они прекрасно знали окружавший их мир и были великолепными следопытами, обладавшими невероятной выносливостью. Их солдаты могли маршировать не хуже, чем прусские пехотинцы, и шагать без передышки целыми днями. Излюбленным оружием ямаси были лук и боевой топор. Стрела, выпущенная из их маленького лука, могла поразить цель на расстоянии сотни футов и нанести при этом смертельный удар. Кроме того, они добивались невероятной скорострельности: европейское ружье производило один выстрел в минуту, а их луки успевали за то же время выпустить десять стрел. Их топоры походили на средневековое оружие: рукоять была очень длинной, больше метра, а клинок представлял собой маленькую пластинку, заостренную на одном конце. Она могла показаться совершенно безобидной из-за крошечного размера и сходства с клювом какой-нибудь птахи, но в Америке этому оружию не было равных: сильный удар боевого топора проламывал череп или ребра врага. Ямасийский воин никогда не спешил выдернуть свой топор и заполучить его обратно, – напротив, он оставлял свое оружие в теле противника, и тот, изнемогая от боли, стоял перед выбором: либо ему приходилось сражаться, несмотря на то, что длинное топорище мешало его движениям, либо попробовать вырвать клинок и освободиться от этой ноши. Во втором случае он терял мучительные и драгоценные секунды, которыми всегда пользовался воин-ямаси, чтобы добить врага ножом. Индейцы умели устраивать засады и смело сражались один на один, а в их личной доблести никто не посмел бы сомневаться.
Однако и этим дело не ограничивалось: воин-ямаси был воплощением ярости. Когда он вступал в борьбу, одурманенный какими-то зельями, его захлестывала ненависть. У индейцев было очень мало лошадей, и эти немногочисленные животные принадлежали всему племени, поэтому большинство ямаси отправлялось на поле боя пешком. Представьте себе, как эта толпа людей, чьи тела раскрашены пополам в черный и красный цвета, а макушки украшены огромными пучками волос, бросается на врага, потрясая своими топорами, завывая в сотню глоток, словно древние демоны, вырвавшиеся из ада… Уф, не стоит и говорить, что это было ужасающее зрелище. Ужасающее!
Но одновременно этот гордый и воинственный народ испытывал некоторые трудности в области военного дела, в том числе немало было и значительных недостатков.
В ямасийском языке слово «война» имело значение, которое не совсем совпадало со смыслом этого слова в европейских языках. Ямаси считали, что война – это последовательность коротких, случайных и неожиданных стычек и поэтому не приводит к совсем трагическим последствиям. У древних греков была такая пословица: «Лето, урожай, война». Этим они хотели сказать, что накопление провизии вело к жажде побед (и, разумеется, грабежам). Греческой пословице могло бы соответствовать ямасийское выражение: «Праздник, гости, оскорбления, война». Очень часто поводом к войнам между индейцами служило оскорбление соседа. Обычно одна семья или даже целый клан приглашал гостей. Их принимали радушно, следуя принятому протоколу, угощали и чествовали на славу, как это полагается у индейцев. Но на самом деле гостей звали, чтобы похвастаться своими успехами. «Смотри, какая у меня красивая дочка», или «У нас был отличный урожай, мы собрали вдвое больше риса, чем обычно, возьмите в подарок пару мешков», или «Вы видели, какой большой и красивый общинный дом мы построили в центре поселка», – рассказывали хозяева. И гости возвращались к себе домой, горя негодованием, и говорили друг другу: «Наши соседи пригласили нас, делая вид, что мы им дороги, но как они с нами обращались? Эти негодяи утверждают, что наши дочери страшнее лягушек, а наш рис на вкус отдает козлиной мочой. И они нам дарят целые мешки своего, словно мы помираем с голоду! И в довершение всего смеются над нашими домами, которые считают убогими хижинами по сравнению со своими постройками. Надо их проучить!» Да, я сам понимаю, что, если для ямаси основным поводом для войны была зависть к соседям, это показывает их человеческую сущность с не самой приятной стороны. Но я попытаюсь оправдать их и приведу два рациональных довода. Первый: мир ямаси был местом довольно скучным, и мужская энергия не находила себе другого выхода, кроме военных действий. И второй: человеческая сущность в принципе стоит на третьем месте среди самых бессмысленных и гротескных явлений земной природы после куриных крыльев и кожаного мешка у пеликана.
В любом случае речь не шла о великих побоищах, вовсе нет. Обычно небольшой отряд всадников нападал на своих соседей, которые защищались при помощи такого же оружия, каким располагали их противники. Поскольку лошадей у индейцев было мало, в этих стычках участвовало немного людей, и, следовательно, обычно погибало не больше дюжины воинов. Когда жар боя немного утихал, обычно участники с обеих сторон звали своих патрициев, то есть старейшин; те устраивали совет, договаривались о перемирии, и все расходились по домам… до следующего приглашения в гости. Поэтому разуму ямаси не дано было даже представить наши побоища, наше массовое уничтожение солдат на европейских полях сражений. Из-за этого Суви-молодец не раз оказывался в нелепом положении. Индейцы, естественно, считали, что убить врага – честь для воина, но, как я уже говорил, их сражения с нашей точки зрения были не более чем столкновениями отрядов разведчиков. Услышав мой рассказ о битвах, в которых могли погибнуть пять или даже десять тысяч человек, они посмотрели на меня с недоверием. Они (естественно!) не выражали недовольства моральной стороной вопроса, а просто думали, что я преувеличиваю, желая похвастаться.