Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 26)

– Боже мой! За ваше короткое отсутствие вы настолько превратились в индейца, что даже умеете лаять так же отвратительно, как эти дикари! – Тут он указал своей тростью на мою лошадь, а потом на мое лицо. – Как это вам удалось раздобыть не одну, а целых две индейских лошади? И откуда вы взяли эту прекрасную керамическую маску?

– Если вам угодно, мы можем возобновить наш разговор с того самого места, где прервались в прошлый раз, – предложил я. – Если наша беседа будет спокойной и дружеской, я надеюсь, что все ваши сомнения по поводу моей персоны исчезнут.

– Договорились, – кивнул Крэйвен, и его лицо посерьезнело. – Но я даю вам последнюю возможность. Отправляйтесь на тот склад, где мы с вами познакомились. Я присоединюсь к вам очень скоро, и, как вы точно выразились, мы продолжим наш разговор с того места, где он прервался. Однако, если вы меня снова подведете, я откажусь от своей благотворительной миссии. И тогда вы будете иметь дело с господином Чикеном.

– О боже, только не это! – воскликнул я. – Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания болтаться на виселице, как куренок. Если надо, я буду ждать вас на этом складе до самого Судного дня!

Все благодушно рассмеялись. Я направился к складу и должен заметить, что Крэйвен даже не приставил ко мне какого-нибудь вооруженного часового. Я поднялся по наружной лестнице на второй этаж и стал дожидаться этого добряка Крэйвена. Меня удивило только одно: на складе уже обосновался кто-то еще.

Этот человек был пьян и крепко спал: по гортанным звукам, вырывавшимся из его глотки, я счел его французом. Он лежал в углу, свернувшись в клубок, как собака на своей подстилке, и от него ужасно воняло, а в бороде ползали вши. Только совершенно опустившийся человек может не заметить, что одна нога у него босая, а вторая обута. Незнакомец медленно пробуждался, словно проспал тысячу лет, а потом стал чесать свои яйца обеими руками, и мое присутствие его ничуть не смутило, хотя он прекрасно видел меня. Наконец он оторвал голову от пола… и угадайте, кто это был? Не больше и не меньше, как Пьер, тот самый француз, которого я увидел сначала в роли надсмотрщика, а потом в роли работорговца в Покоталиго. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд прерывает меня, потому что ее крайне удивляют мои частые встречи с Пьером, но на самом деле ничего особенного в этом нет. Каролина находилась на краю света, а Покоталиго – на самом краю Каролины. Людей, живущих в таком захолустье, обычно бывает немного, очень немного, и они постоянно встречаются. Немудрено, что я не в первый раз сталкивался с Пьером.

Этот человек, естественно, внушал мне отвращение, но он, не замечая этого, принялся молоть языком, как в тот день, когда я с ним познакомился на рисовом поле. Оказалось, что Пьер снова, уже в третий раз, сменил профессию.

– Сейчас я охочусь на бобров, – поведал он мне. – Было бы куда проще покупать готовые шкурки у индейцев, но эти сволочи на них не охотятся, утверждая, будто это священные животные или что-то в этом роде. Священные! Ну и ерунда. Бобры – это просто крысы с плоским хвостом. Какой идиот может почитать этих тварей, будь у них широкий плоский хвост или длинный и тонкий? Но суть дела в том, что индейцы на них не охотятся, а наш смекалистый Пьер, то есть я, тут как тут. Пьер отправляется в сельву, добывает бобров и продает их мерзкие шкурки в десять раз дороже обычного. Ну как тебе? Неплохой доход, не так ли? Но иногда я немного выпиваю, то есть напиваюсь до чертиков и забываю, где поставил капканы. Черт возьми, я потерял столько капканов, что, если их все собрать, я мог бы отлить несколько пушек.

Пока он говорил, я развлекался тем, что разглядывал физиономию этого отвратительного типа, и вдруг заметил одну странную вещь: кончик его носа и уголки рта образовывали своеобразный треугольник, который показался мне очень милым. Я сказал себе: «Где я мог видеть эти черты раньше? Почему они кажутся мне такими знакомыми?»

Я продолжил изучение его лица: красные надутые щеки, которые казались твердыми и шершавыми, как пемза; прямые, очень прямые брови, такие длинные, что доходили почти до ушей. Эти черты вряд ли встречались часто. Кого же он мне напоминал?

– Крэйвен – аристократишка, который здесь скучает. Не рассказывайте ему ничего интересного, а то он не даст вам уйти и через десять дней. Ему жуть как нравится трепать языком – бла-бла-бла! Пусть уж лучше сюда придет Чикен! С ним не соскучишься.

– Джордж Чикен?

– Он самый. Этот парень жил на границе, с ним вы наверняка найдете общий язык.

– Но ведь Чикен ненавидит французов и любит вешать таких, как вы.

– Да что вы! – рассмеялся он в ответ. – Это просто показуха. Больше всего Чикену нравится заключать выгодные от сделки: за хорошую цену он купит все, что угодно. Чего только я ему не продавал, начиная от бобровых шкурок и кончая ублюдками.

– Какими ублюдками? – удивился я. – Вы имеете в виду нечистокровных лошадей?

– Ха-ха-ха! – Его смех прерывался отрыжкой, которая воняла спиртным. – Лошадей, скажете тоже! Послушайте, если уж вам приходится бродить по этим языческим лесам, то лучше обзавестись парой-тройкой послушных индианок. Все они потаскушки и за гроши готовы присматривать за твоей хижиной, наводить в ней порядок и следить, чтобы крыша не протекала. А ты за это просто должен время от времени наведаться туда и перепихнуться с ней пару раз. Я же говорю, все они потаскухи. А если какая-нибудь вдруг родит, так и того лучше. Они этих детей пестуют, а потом, когда отродье подрастет, ты его можешь продать Чикену.

– Мне кажется, я вас не понимаю.

– А что тут понимать? Это выгодная сделка. Чикен перепродает их индейцам, а те охотно покупают. И всем хорошо!

Тут я снова присмотрелся повнимательнее к его бровям и губам, и меня вдруг осенило: черты этого человека напоминали мне не взрослого мужчину, а кого-то другого. И я сразу понял кого – Деда.

На территории Каролины могли бы уместиться две Каталонии с лишком, но население моей страны в те времена, несмотря на войны, эпидемии и Бурбонов, составляло полмиллиона жителей, а в Каролине проживало, наверное, не более десяти тысяч человек. Только половина из них были белыми, а из белых только пара сотен покидала свои населенные пункты, Порт-Ройал или Чарльзтаун. Большинство к тому же были торговцами и ни за что не желали заводить слишком тесное знакомство с индейцами. Таким образом, было вероятно, нет, даже весьма вероятно, что я повстречался не с кем иным, как с отцом Деда.

Еще до конца не протрезвев, Пьер повернулся на другой бок, словно дощатый пол был самой мягкой постелью на свете, пернул и снова уснул, храпя и гундя одновременно. Он вел себя точно медведь в берлоге, потому что в нем не осталось ничего человеческого, а душа его окончательно разложилась. Младенец, недавно появившийся на свет, – это самое беззащитное существо в мире. Может ли существовать поступок более низкий, чем бросить собственного ребенка на произвол судьбы? Пьер доказал, что да: малыша можно продать.

Я подошел к окну и посмотрел на деревянные постройки, за которыми виднелся порт. На причале стоял только один корабль – «Пальмарин» капитана Бонбона, который доставил меня в Америку. Сейчас он был задержан и охранялся местными ополченцами. Уплыть по морю не представлялось возможным, а как еще я мог вырваться отсюда? Передо мной расстилался океан, а за моей спиной – земли людей, с которыми мне уже довелось близко познакомиться, каролинцев и ямаси. В то же время, сказал я себе, в этом маленьком городке никто, кроме меня, ничего не знает об угрозе надвигавшейся войны. А я знал и другое: у ямаси практически не было шансов на победу.

Суви-Длинноног всегда был отъявленным трусом и отпетым негодяем, но позвольте мне заметить, что, несмотря на все его недостатки, когда Суви-молодцу приходилось выбирать между варварством и справедливостью, он всегда выбирал правое дело. Меня терзали сомнения. За время, проведенное с индейцами, я ясно понял, что Цезарь олицетворял собой справедливость, пусть даже и примитивную, наивную, но справедливость, а каролинцы – варварство рабовладения и торгашества. Как говорил Марк Аврелий, мир – одно целое. И если этот римлянин был прав, по сути дела, не имело значения, добьемся ли мы свободы в этом уголке Земли или в любом другом: важен не тот или иной уголок, а сама свобода. Согласен, я бы предпочел освободить кусок земли, окружающий мою родную Барселону, под названием Каталония. Но, как бы то ни было, спорить об этом не имело смысла: в тот момент я находился в Каролине, а не в Каталонии.

Снаружи послышались шаги и веселый смех: это добряк Крэйвен поднимался по лестнице со своими приятелями. Благодаря моим чувствам, натренированным в Базоше, мне даже удалось различить звон чашек с чаем, которые они несли с собой. Я подумал о Деде. Он, несомненно, захочет сражаться на будущей войне, и его наверняка убьют. Я подумал о Мауси, вспомнил о кожаном мешочке, который она дала мне на прощание, и открыл его. И знаете, что оказалось внутри? Лепестки цветка. И больше ничего. Тонкие, нежные лепестки, уже увядшие после моей долгой и опасной скачки по лугам. Мауси – «цветок без лепестков». Смысл ее послания нетрудно было понять: рядом с ней я владел цветком без лепестков, а когда уехал, остался с одними лепестками, но без цветка.