Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 23)
День клонился к вечеру, и мы поставили палатку прямо там, среди развалин Неохероки. По правде говоря, это было весьма мрачное место для ночлега. Когда солнце село, обугленные остатки стен, сливаясь с чернотой ночи, окружили нас устрашающей мглой. Стоило прислушаться, и в шуме ветра можно было различить стоны воинов, которые погибли во время осады форта.
На рассвете все, кроме Цезаря, проснулись. Поначалу я не придал значения его глубокому сну, но, когда некоторое время спустя вернулся в палатку, он продолжал лежать на шкурах, служивших ему матрасом. Ничего удивительного в этой картине не было, если бы не то, что широко открытые глаза индейца уставились невидящим взглядом в потолок и не мигали. Я, естественно, забеспокоился и спросил у Мауси:
– Что случилось? Он заболел?
– Нет. Он умер.
Еще немного, и я бы упал на землю от страха. Цезарь мертв! Это означало мою верную погибель. Конечно, ямаси обвинят в его смерти меня – народам свойственно искать виновников, когда случается катастрофа, а кто для этого годится лучше, чем пленный
– Почему ты скулишь, как побитая собака, и распускаешь сопли? Он просто умер.
Я еще не усвоил все тонкости языка ямаси, и это не позволяло мне до конца понять ее слова, поэтому мне хотелось как можно скорее во всем разобраться. Она не разделяла мое волнение и снова меня одернула:
– Ты не можешь замолчать? Не мешай ему! Он может тебя услышать.
Мертвец мог меня слышать? Объяснение оказалось простым: Цезарь выпил ритуальный напиток. Еще раньше, на равнине, я заметил, что в свободное время Мауси с Дедом выкапывали из земли клубни каких-то растений, похожие на репу, но черного цвета. Мауси часами варила эту черную репу, добавляя к ней травы, которые привезла с собой. И могу вас заверить, что в эти часы на нашем речном острове стояла страшная вонь. Фу!
В результате это варево превращалось в вязкую жидкость цвета миндаля. По словам моей Мауси, если человек выпивал отвар черной репы, то он «умирал», символически, если можно так сказать. Три дня и три ночи этот человек был похож на самый обычный труп. И должен вас заверить, что его состояние было трудно отличить от настоящей смерти: мышцы становились плотными, тело коченело, а кожа приобретала бледный оттенок. К несчастью, мне в жизни пришлось видеть огромное количество мертвецов, погибших на поле боя или почивших с миром, и могу сказать, что Цезарь выглядел мертвее любого мертвеца. Он никак не реагировал на щипки, а когда я поднес к его носу маленькую металлическую пластинку, отполированную до блеска, она нисколько не затуманилась от его дыхания. (Кстати, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, я уже рассказывал, как мне удалось покончить с Йорисом ван Вербомом, этим мерзким колбасником из Антверпена?)
По словам Мауси, Цезарь должен был скоро прийти в себя и только казался мертвым – он прекрасно мог видеть и слышать нас. Но в какой-то момент на протяжении этих трех дней его душе предстоит отправиться в мир мертвых. Там Цезарь сможет задать вопросы древним вождям индейцев о судьбе своего народа и, вероятно, встретиться с теми, кто погиб, защищая Неохероку. Мауси объяснила мне весь этот ритуал:
– Когда человек выпивает отвар черной репы, он проводит в таком состоянии три дня: все видит, хотя другие этого не знают; лежит, оцепенев, пока мир движется вокруг; все слышит, но не может произнести ни слова. Три дня ложной смерти – цена, которую нужно заплатить. Когда они минуют, ведовской напиток разрешает твоей душе оторваться от тела и на краткий миг посетить иной мир. Однако, – прибавила она, – только великие мужи получают право на недолгое пребывание в мире мертвых. Если какой-нибудь заурядный человек выпьет этот отвар, он просто пролежит три дня, словно мертвый, и ничего не добьется. Поэтому у тебя, мой дружочек, ничего не получится: ты не великий воин, не прекрасный оратор и не смелый охотник. И даже любовник ты довольно никудышный.
Вот так да.
Я ждал три дня на развалинах Неохероки, чтобы убедиться в том, что Цезарь не умер. Непоколебимая логика Суви-молодца не позволяла ему до конца поверить россказням Мауси. Цезарь и вправду оставался в живых? Это была немаловажная деталь. Как читатель уже давно догадался, мои мозги работали над планом побега с того самого момента, как мой страж перестал двигаться. Однако бежать, оставив за своей спиной труп Цезаря, равнялось самоубийству. В этом случае ямаси сочли бы меня виновником его гибели, мой побег в их глазах служил бы тому доказательством, и все племя преследовало бы меня до самого адского пекла. Но нет, он не умер.
На третий день, как и предсказала Мауси, Цезарь начал отходить от своего ложного смертельного сна. Однако происходило это очень медленно. Его мышцы постепенно размягчались, словно размораживались. После нескольких дней, проведенных в неподвижности, ему могло понадобиться довольно долгое время, чтобы снова в полной мере овладеть своим телом. И этот промежуток времени я, естественно, собирался использовать, чтобы моя спина удалилась как можно сильнее от его копья.
Я встал на колени возле могучего тела Цезаря и сказал ему на ухо по-французски, чтобы Мауси не поняла моих слов:
– Я знаю, что ты меня слышишь. Я ухожу и только хотел попрощаться. Все это время я притворялся, будто любил вас: и тебя, и всех твоих близких. Притворство дается мне легко. Но вот как выходит: искусный притворщик часто становится жертвой своего лицемерия. В результате я не знаю, притворялся ли я, что люблю вас, или действительно любил вас, изображая это чувство. Надо признать, что вы, проклятые дикари, весьма сердечные и добрые люди. Я желаю вам всего наилучшего, хотя и остаюсь при своем мнении: война, которую вы собираетесь начать, кончится катастрофой, и вас всех убьют. Не беспокойся, я не выдам ваших приготовлений: поскольку англичане способствовали уничтожению моего народа, я не чувствую себя обязанным предупреждать их об опасности, которая им теперь грозит. – Я пошел было к выходу из палатки, но вернулся и добавил: – Позабыл сказать. Когда хочешь познакомиться с человеком, не стоит огревать его дубинкой по затылку или грозить поджарить живьем на костре. Когда ты окончательно проснешься и все чувства снова оживут во всех уголках твоего тела, ты поймешь, что я запихнул тебе в задницу пару побегов крапивы. Не обижайся. С одной стороны, это моя расплата за все мучения, которые я претерпел по твоей вине, а с другой – гарантия того, что в ближайшие дни ты не сможешь сесть на лошадь и отправиться за мной в погоню. С приветом, дружок, счастливо оставаться.
Как раз в эту минуту Мауси протянула мне кожаный мешочек и сказала:
– Возьми.
– Что это?
Она не ответила, а я не стал открывать мешочек, потому что понял: это был ее подарок на прощание. Повторяю, Мауси не знала ни одного слова по-французски, но каким-то образом догадалась, что я ухожу и бросаю их. Я не находил слов для ответа, а когда не знаешь, что сказать, лучше вообще ничего не говорить. Мне неизвестно, захватило ли ее в ту минуту какое-то чувство. Ямаси в душе такие стоики, что ими восхитился бы сам Сенека. Мауси, стоя на коленях, ухаживала за Цезарем и в этот момент стала напевать какую-то мелодию, вытирая ему лоб тряпочкой, смоченной в отваре душистых трав. И тут уже я вышел из палатки.
После этого я взял себе двух самых быстрых из наших лошадей. На одну я сел верхом, а на другую повесил переметную суму, наполненную провиантом: десятками круглых лепешек – индейский вариант галет, которыми питаются наши моряки. Располагая двумя великолепными скакунами, добрым одеялом и половиной бурдюка воды, я готов был пересечь весь американский континент.
Итак, я поскакал прочь как бешеный. Несколько ударов пятками по бокам животного, и в один миг мы уже летели стрелой. Свободен! Наконец свободен! Ну ладно, не все было уж так ужасно. Я провел столько ночей с моей индианкой, что некоторые вещи мне будет трудно забыть. По правде говоря, такое не забывается! Но не мог же я, черт возьми, связать свою жизнь с горсткой дикарей. Упустить такую прекрасную возможность побега было бы непростительно.
Я мчался на восток вдоль реки, которая текла слева от меня, когда увидел какого-то мальчугана. Это оказался Дед. Он стоял, раздевшись, на противоположном берегу и смотрел на холодную воду. Совершенно случайно я застал его в тот решающий момент в жизни каждого подростка, когда он должен впервые справиться с собой и действовать самостоятельно. Дед сомневался, стоит ли ему бросаться в воду и плыть в одиночку впервые в жизни. Я оценил его взглядом, натренированным в Базоше, и – боже мой! – как же он вырос и развился за время нашего пребывания на островке! Эти недели совпали для него с тем периодом, когда мальчишки становятся мужчинами. Передо мной стоял теперь не толстый мальчуган, а стройный широкоплечий юноша, чьи волосы, точно львиная грива, развевались по ветру.
Я резко потянул поводья на себя, остановил коня и спешился:
– Эй, Дед!
Дед удивленно посмотрел на меня с другого берега реки. Мой вид и мое поведение показались ему странными. Почему я оказался у реки в такой ранний час и зачем мне понадобился конь Цезаря? Нас разделял поток шириной в тридцать шагов.