Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 22)
Мы можем научить ребенка ходить, плавать и даже, возможно, летать, но это не сделает нас родителями, потому что один миг, каким бы счастливым и возвышенным он ни был, ничего не значит. Пока наконец однажды, после тысяч разделенных с ним мелких дел и событий, не происходит нечто, с первого взгляда незначительное: мальчик-ямаси, который, как все дети его племени, знает правило, гласящее, что нож он может попросить только у своего отца, просит его у вас. И вы, естественно, его протягиваете, и в тот миг, когда на рукоятке ножа ваши пальцы встречаются с детскими, вы становитесь отцом и сыном. Мы не любим сына, потому что являемся его родителем, – мы становимся родителем, потому что любим сына.
Ну ладно, хватит грустить. Больше ничего интересного на нашем островке на равнине не случилось. Но славного Суви-Длиннонога не проведешь, да и не надо было обладать гениальными мозгами, чтобы понять, зачем мы сидели на этом островке: Цезарь хотел объединить огромное количество индейцев разных племен. А всем известно, что союзы всегда создаются для борьбы с каким-нибудь противником.
Моя дорогая и ужасная Вальтрауд напоминает мне, что мы уже близимся к концу главы, а я еще не рассказал историю о дяде Цезаря. Вот она.
Когда Цезарь был еще подростком, дядя привел его в степь и дал ему очень странный и нелепый приказ: посмотреть вокруг и найти среди всех травинок самую высокую и прочную. Цезарь немного поискал, а потом выбрал одну, сорвал ее и отдал в руки дяди.
– Тебе стоило большого труда сорвать ее? – спросил его наставник.
Цезарь рассмеялся: конечно нет. И тогда дядя сказал ему:
– А теперь попробуй справиться со всей степью.
Я говорил именно об этой истории.
Она замечательная, не правда ли?
Цезарь уже закончил все переговоры с касиками, поэтому мы разобрали наш лагерь на островке и на следующее утро отправились на восток. Через несколько недель мы оставили позади огромную зеленую степь, и пейзаж изменился: ближе к побережью начинались леса, похожие на те, что растут на юге Европы, только более густые. Как бы то ни было, я заметил, что мы следуем не совсем тем маршрутом, который привел бы нас к дому, а немного от него отклоняемся, и спросил у Цезаря, почему мы не едем прямо.
– Прежде чем вернуться в Покоталиго, я хочу кое-что тебе показать, – ответил он.
Оказалось, что Цезарь хотел показать мне место под названием Неохерока, которое находилось всего в каких-нибудь шести днях езды до Покоталиго. И что же я увидел, когда мы добрались туда? Развалины. Огромные, печальные и невероятные руины.
Перефразируя исторического Цезаря, я бы мог сказать: «Пришел, увидел и не поверил своим глазам», – потому что перед ними возникла картина, которой я никак не мог ожидать в забытом Богом уголке Америки: это была крепость, индейская крепость, разрушенная до основания. Несмотря на это, ничего не стоило представить себе ее план по остаткам сожженных стен. И самое удивительное заключалось в том, что индейцы возвели форт Неохерока, следуя основным принципам Вобана! Как, черт возьми, им это удалось? Сам Цезарь рассказал мне историю крепости.
Два года тому назад, в 1713 году, английское ополчение Каролины и других колоний вело войну с тускарора, мощным объединением индейских племен. После нескольких сражений английские колонисты приблизились к этому месту, к Неохероке, и, к своему изумлению, обнаружили, что перед ними возвышается настоящий современнейший форт. Ну хорошо, согласен, Неохерока, возможно, не была идеальным воплощением теорий Вобана, но при взгляде на эти стены можно было оценить усилия индейцев тускарора, которые хотели построить современную крепость с бастионами и внутренними укрытиями. Англичане в 1713 году не могли поверить своим глазам, однако этот форт европейского типа действительно стоял в глубине американских лесов.
И здесь я прилагаю план форта Неохерока, если только моя дорогая и ужасная Вальтрауд его не потеряет.
Хотя индейцы не показывают своих чувств, я заметил, что прогулка по этим развалинам навела Цезаря на грустные мысли, а потом он сказал:
– Тускарора приняли правильное решение: даже у врага следует учиться. Они стали наблюдать, как
Мне пришлось ответить утвердительно, потому что я видел перед собой воплощение последовательного и хорошо продуманного плана. Тускарора даже построили большие склады для хранения продовольствия и вырыли колодцы, чтобы обеспечить воинов крепости водой на случай длительной осады.
– Однако, – продолжал удрученный Цезарь, – все оказалось напрасно. Сначала защитники крепости отражали прямые атаки
Тут он замолчал, ожидая моего ответа. Мы вышли из крепости, я немного осмотрел окрестности и быстро нашел то, что искал: следы старой Наступательной Траншеи, которая зигзагами шла по направлению к стенам.
– Я предполагаю, что ты имеешь в виду это, – сказал я. – Это сложное инженерное сооружение, которое называется Наступательной Траншеей. Ее начали строить здесь. Видишь?
Я могу себе представить изумление тускарора, которые были уверены, что смогут победить европейцев, если освоят их более совершенные технологии и научатся сражаться, как это делали их противники. И они научились.
По словам Цезаря, индейцы обзавелись современными ружьями в достаточном количестве, и я своими глазами видел, что они освоили новейшие принципы строительства крепостей. Им хватило сообразительности, чтобы усвоить все уроки, и денег, чтобы закупить современное оружие; они даже научились строить крепости, следуя европейским образцам. Но у них не было школ инженерного искусства, и они не имели ни малейшего понятия о техниках захвата укреплений, диктуемых полиоркетикой. Да, представим себе их изумление, когда они обнаружили канаву, которая двигалась прямо на них, словно землю взрывали какие-то невидимые силы. Каролинцы прятались под землей, и ружья защитников форта не могли нанести им никакого вреда, поэтому стены им уже не могли помочь. Я попытался объяснить Цезарю, что произошло два года назад: хотя теперь траншея была не такой глубокой, ее зигзагообразные очертания еще не совсем стерлись. Каролинцы подвели траншею к самому уязвимому месту укреплений и стали расстреливать индейцев в упор, и тускарора отступили, не выдержав огня англичан. Цезарь выслушал мое объяснение, провожая каждое мое движение пристальным взглядом своих зеленых глаз. Потом он вздохнул и сказал:
– Да, так оно и было.
Прибавив еще какое-то замечание, сути которого я не помню, Цезарь произнес фразу, позволяющую понять все то, что случилось немного погодя и с народом ямаси. Его слова определили все дальнейшие события, и суть сказанного им заключалась в следующем: «Тускарора допустили ошибку: они недостаточно освоили стратегию и тактику англичан, прежде чем объявить им войну».
Кстати, если бы моя помощница была простой женщиной из тех, кто точно исполняет приказы своего хозяина, то есть меня, и всегда его слушается, я бы потребовал, чтобы она подчеркнула трижды или даже четырежды эту фразу индейца, потому что, как мы увидим в дальнейшем, в ней заключалась вся трагедия и все противоречия, которые определили судьбу такого незаурядного человека, как Цезарь. Но моя ужасная Вальтрауд поступит так, как ей заблагорассудится, поэтому прошу вас: запомните эту важную мысль.
Откровенно говоря, в тот момент я не до конца понял, что хотел сказать Цезарь, потому что меня интересовало другое. Его ответ – «Да, так оно и было» – и подробное описание битвы позволили мне сделать очевидный вывод: Цезарь сам принимал участие в обороне.
– Ты прав, – признался он. – Тускарора попросили помощи у своих союзников и друзей, поэтому я, как и множество добровольцев из других кланов, поспешил на их зов и сражался плечом к плечу с ними. Когда крепость пала,
После этих слов я лучше понял его страстное желание покончить с каролинцами и с рабовладением. Цезарь впервые не скупился на объяснения.
– Находясь в плену, угнетенный и измученный, я испытал стыд, – продолжил он, – за то, что ямаси участвовали в работорговле. По правде говоря, то, что я сам испытал все ужасы этого уклада, было справедливо и необходимо. Человек быстрее всего научается ненавидеть несправедливость, когда сам испытывает ее груз. Нет, никогда одни люди не должны подчинять себе других таким омерзительным и унижающим человеческое достоинство способом.
Он не столько говорил со мной, сколько размышлял вслух. Потом Цезарь обернулся ко мне, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:
– Теперь ты знаешь, зачем мне понадобился инженер, который умеет отдавать приказы земле.
На рисовых полях англичане заметили, что этот рослый и крепкий раб пользуется авторитетом среди прочих пленников и начали в шутку называть его Цезарем. Имя Спартак подошло бы ему больше, потому что он поднял небольшое восстание и сбежал, чтобы вернуться в Покоталиго. Как мы увидим в конце этого рассказа, было бы еще лучше, если бы они назвали его Ганнибалом.