Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 13)

И таким образом, в самой неудобной из всех возможных поз, меня увлекли в самую утробу этой варварской и жуткой земли.

Свою столицу эти дикие люди называли Покоталиго, а ее обитатели и весь народ в целом был известен под именами «яма», «ямас» и даже «ямаси». В те годы ямаси оказывали огромное влияние на жизнь всего региона, хотя их власть иногда ослаблялась на время, а потом они и вовсе ее потеряли. (Я скоро расскажу, почему это произошло, если только моя дорогая и ужасная Вальтрауд перестанет меня мучить своими вопросиками о моде индейцев.)

Принимая во внимание масштабы всего континента, Покоталиго мог считаться довольно большим населенным пунктом, но не огромным. Потому что если в Америке что и поражает, так это бескрайние пространства, на которых при этом обитает так мало человеческих душ. Население Покоталиго насчитывало не более двух тысяч ямаси, а ведь это был самый большой из восьми их городов[13]. Правда, должен признаться, что по прошествии ряда лет я столкнулся и с более многочисленными индейскими народами, но они обычно бывали разбросаны по обширной территории и никогда численностью своей не могли поспорить с каталонцами, которых в Европе считают малочисленной нацией, живущей скученно.

С высоты птичьего полета Покоталиго могло показаться просто странным нагромождением отдельных построек, без намека на улицы. Все здания строились одинаковым и чрезвычайно простым способом: стены возводили из тростника, потом покрывали толстым слоем глины и настилали крыши из соломы. Полное отсутствие окон всегда меня удивляло, но по каким-то недоступным мне причинам ямаси ненавидели окна, как комары – мяту.

В центре Покоталиго открывалась площадь довольно значительного размера. Земля на ней была цвета тыквенной мякоти, плотно утоптанная ногами множества горожан, проходивших по ней каждый день. Как я вскоре понял, индейцы стекались на площадь всякий раз, как происходило что-нибудь достойное внимания или кто-то приносил важную новость. На этот раз, например, в город возвратился отряд верховых, и поэтому нас встретила возбужденная толпа, и сотни мужчин и женщин окружили шестерых всадников (ладно, семерых, если считать беднягу Суви). Среди людей бегали куры и свиньи, а собаки лаяли как бешеные.

Меня сбросили на землю с лошади, чем оказали немалую услугу, потому что веревка уже здорово натерла мне шею. Однако руки по-прежнему оставались связанными за спиной. Какой-то индеец подошел ко мне, и я подумал было, что он посочувствовал мне и решил освободить от пут, но вместо этого он связал мои щиколотки. Так я и остался лежать посреди площади, связанный по рукам и ногам, и глядел на верещавшую вокруг толпу, как глядит на рыбаков свежевыловленная форель, которую бросили на дно лодки.

Как бы то ни было, меньше всего меня беспокоило мое унизительное положение. Вокруг бушевала толпа разъяренных индейцев, и эти люди, оглушительно вопя, плевались и обвиняли меня в каких-то преступлениях. И это еще не самое ужасное: больше дюжины мальчишек стали колоть мою задницу детскими, но очень острыми копьями. Я, естественно, тут же взревел от боли, как боров, которого режут. Цезарь, высоченный и могучий, подошел к нам, прикрикнул на ватагу ребятишек, и они убежали. И более того: его фигура, жесты и голос были так внушительны, что вся толпа оставила меня в покое. Одного приказа этого человека оказалось достаточно, чтобы около меня образовалось пустое пространство, которое никто не осмеливался нарушить. Я понял, что Цезарь был не просто главарем отряда охотников.

В центре площади группа ямаси почтенного возраста беседовали с важностью, подобающей старым римским сенаторам. Цезарь просветил меня:

– Они решают твою судьбу.

Я был так напуган, что мой голос напоминал чириканье охрипшего воробушка.

– Правда? – простонал я, лежа на земле. – И что же они говорят?

– Многие хотят казнить тебя сейчас же, но они в меньшинстве.

– Слава богу! – воскликнул я.

Когда Цезарь взглянул на меня, в его взгляде промелькнуло сочувствие, и он сказал:

– Мне кажется, ты неправильно все понимаешь. Большинство склоняется к тому, чтобы сначала предать тебя пыткам и только потом казнить.

– Как это???

– Это одно из наших любимых развлечений, – невозмутимо пояснил он. – Среди ямаси есть такие опытные палачи, что они могут поджаривать человека на огне целую неделю, а он все не умирает.

Тут он указал на одного из стариков – деда с пепельным пучком на голове, который орудовал кочергой. При помощи этого инструмента он размешивал раскаленные докрасна головни, сложившиеся в ужасный горящий прямоугольник, и распределял угли, словно садовник – рассаду на грядках. Над этим прямоугольником два индейца устанавливали железную стойку, похожую на вертел, который можно было поворачивать и к которому наверняка собирались привязать меня, как свинью. И знаете, что было самое жуткое? Старик с пепельной шевелюрой заметил мой взгляд, поднял свободную руку и весело поприветствовал меня, как это делают ямаси, указав в мою сторону тремя пальцами.

Я принялся плакать, молить о пощаде и громко стонать. За какую провинность со мной обращались так жестоко? Я извивался в своих путах, как червяк, попавший в паутину.

– Ну что это за страна! – рыдал я. – Стоило мне очутиться в Америке, как какой-то грубиян угрожает мне виселицей, предъявив совершенно нелепое обвинение. Я сбегаю. И куда попадаю? Туда, где меня собираются поджаривать целую неделю! И даже не обвинив ни в чем!

Не стоит и говорить, что всем было на меня совершенно наплевать. На самом деле никто даже не услышал меня, потому что мои жалобы утонули в песнопениях сотен ямаси – мужчин, женщин и детей. «Хихи-яйе! Хихи-яйеее!» – завывали они, пританцовывая. Все, кроме Цезаря и старика, претендовавшего на роль моего палача, были пьяны.

– Тебе не следует этого делать, – любезно посоветовал Цезарь, упрекая меня за попытки освободиться. – Когда ты начнешь гореть, все будут наблюдать не за пламенем, а за твоей выдержкой. Если ты начнешь молить о пощаде и унижаться, все подумают, что ты просто никуда не годный слабак, который не умеет терпеть боль.

– Но я и есть никуда не годный слабак, который не умеет терпеть боль! – воскликнул я.

– Ну да, – заметил он с некоторым сарказмом, – это я уже понял.

Тут он оставил меня и присоединился к совету стариков. Казалось, что только они смели не подчиняться авторитету Цезаря, потому что довольно долго спорили с ним, приводя разнообразные доводы. Публика, то есть все обитатели Покоталиго, разделилась: одни поддерживали Цезаря, а другие «старых сенаторов», потому что теперь все старикашки объединились против него, создав единый фронт. Я не мог знать, в чем именно заключалось мнение тех и других, но был абсолютно уверен, что ни одно из решений не отвечало моим интересам. Палач с пепельными волосами подошел ко мне, потянул за волосы и приподнял мою голову с земли. Я не мог ему противиться из-за веревок и только крикнул Цезарю:

– Что он говорит?

Тот вздохнул и ответил:

– Лучше тебе не знать.

Они спорили еще некоторое время. Как я уже сказал, этот Цезарь пользовался среди своих большим уважением. И в конце концов его мнение восторжествовало, к моему ужасу, потому что теперь мне казалось, что ожидавшая меня участь была еще страшнее, чем быть поджаренным или погибнуть. Я плакал, как дитя, и моя единственная щека вымокла, как губка. С моих ног сняли путы и заставили подняться с земли. В толпе образовался коридор, и двадцать рук протащили меня по нему мимо кричащей людской массы.

Наконец мы подошли к какому-то обычному дому, похожему на все прочие строения Покоталиго. В его глинобитных стенах тоже не было ни одного окна. И все же этот дом казался каким-то одиноким и зловещим. Другие жилища построили довольно далеко от него, словно не желали такого соседства. Я заметил, что ямаси не слишком жаловали двери и в большинстве домов эта деталь отсутствовала. А в этом строении, напротив, толстая доска, покрытая наивными рисунками, изображавшими мужчин и женщин, которые охотятся на оленей, скрывала внутреннее пространство дома от посторонних взглядов. Из каменной трубы в центре крыши поднималась тонкая струйка серовато-белого дыма.

Цезарь указал на дверь и велел:

– Зайди туда.

Я уперся каблуками в землю и завопил:

– Нет, ни за что! Я никогда туда не войду!

Кто-то пнул меня прямо в печень, и я вошел внутрь. И не просто вошел, а влетел.

Признаюсь, это был не самый лучший день в жизни Суви-Длиннонога. Меня заперли в одной из этих глинобитных хижин, пол которой был покрыт коровьими шкурами[14]. Мне угрожала опасность похуже, чем быть сожженным живьем, и шансы побега или помилования были очень невелики.

Надо сказать, что наш Суви-молодец не имел ни малейшего представления, куда ему довелось попасть, но, если мы хотим понять события, происходившие в ту эпоху в Северной Америке, я вынужден прервать ненадолго свой рассказ и сделать небольшой исторический экскурс. Не переживайте, я буду краток.

Если моя толстуха Вальтрауд меня послушается, в чем я сильно сомневаюсь, она приложит здесь к тексту очень наглядную карту, которая дает возможность увидеть распределение населения и политическую картину американского побережья в тот роковой 1714 год.