Альберт Беренцев – Победитель ужасных джиннов ТОМ 1001 (страница 35)
— Нам не нужен
А после этого ушёл, вместе со своими двумя соратниками.
Я же был и расстроен, и шокирован одновременно. Что значит «еще один мертвый брат»? Выходит, что Хам здесь кого-то уже убил? Убил и остался после этого в монастыре? Но больше всего меня расстроили даже не эти непонятные намеки, даже не то, что Ибрагим наказал меня, а не Хама, а то, как Хам говорил со мной или даже с Ибрагимом. Это было просто немыслимо. Здесь все было немыслимо, в этой Башне. Начиная от её черного цвета и женщины-устада, и кончая тем, как ведут себя местные послушники.
Хам молча поднял мою совсем запутавшуюся чалму и принялся распутывать.
Я некоторое время наблюдал за ним, тоже молча, но потом не выдержал:
— Хам, ты понимаешь, что за такие речи в городе тебя бы уже давным давно зарезали? И как ты говорил с Ибрагимом? Он же старейшина!
— Ты городской ублюдок, вот что, — пробасил Хам, не отрываясь от разматывания чалмы, — Шамириам была права. Но ты больше не в городе, сын осла. Тут тебе не будет «здравствуй, пожалуйста, извольте», неженка, а будет боль, если еще раз посмеешь мне дерзить. А твой Ибрагим — просто косой трусливый придурок. Лучше бы Шамириам назначила старейшиной верблюда — больше бы было толку, чем от этого болезного.
Теперь на глазах у меня уже навернулись слёзы. Это все было неправильно, слишком неправильно.
— Я… Я не так себе представлял жизнь шаэлей, — пробормотал я, не сдержавшись.
— Смотри внимательно, как мотать чалму, — потребовал Хам, проигнорировав мою реплику, — Один раз показываю!
Хам намотал чалму на феску своими огромными ручищами удивительно быстро, проворно и умело. Видимо, тут все дело было в практике.
— Спасибо, — выдавил я из себя и потянулся к чалме.
Но Хам на это только в очередной раз расхохотался:
— Куда руки тянешь, дурень? Я же просто показал. Эта чалма тебе на башку не влезет, сам погляди!
И Хам нахлобучил мне на голову свое сооружение с такой силой, что я пошатнулся и чуть не упал. Он оказался прав — чалма тут же сползла и упала. Однако теперь, завязанная Хамом, а не мной, не размоталась.
— Чалму нужно завязывать у себя на голове, — пояснил Хам, — Сначала надеваешь на свою бесполезную голову феску, потом мотаешь на неё чалму. Как я тебе показал. Тогда будет держаться. Ясно тебе, верблюжий какиш?
— Да пошёл ты к шайтану! — снова разозлился я.
— Я тебя ночью придушу, — спокойно сообщил мне Хам, — А теперь — время молитвы и потом ужина. Однако без чалмы на молитву идти нельзя, на ужин — тем более. Так что ты, плод любви горца и ослицы, останешься здесь. И будешь мотать чалму. И чтобы к моему приходу твоя чалма была намотана на твою же голову также идеально, как у самой принцессы Зиш-Алис! А иначе я эту чалму вобью тебе в башку на манер гвоздя. Понял меня?
— Тебя никто не будет понимать, пока ты так разговариваешь, Хам, — ответил я, вложив в этот ответ все мое презрение.
— Ох, ох, ох, — закудахтал Хам, — Глядите-ка, городской мальчик обиделся на наши мужицкие речи! Или городская девочка? У тебя мужской орган-то есть, Ила? Или тебе там при обрезании лишнего оттяпали, и теперь ты евнух? Ила — что это за имечко вообще такое? Женское что ли?
Хам сплюнул на пол и, не дожидаясь ответа, вышел в коридор. Там уже сновали остальные мюриды, они все шли на молитву и ужин. Вскоре я остался на этаже совсем один, с моей неповязанной чалмой.
Глава 24: Про грехи Хама и Онана
Я плакал, рыдал и искусал себе губы в кровь. Меня мучил голод, я ничего не ел с самого завтрака, а мои раны, нанесенные палками послушников, к ночи разболелись. Но больнее всех телесных ран была моя обида, а еще больнее — мое одиночество.
Я ощущал себя здесь в этой обители — чужим, лишним, ни на что не годным и никому не нужным. Все оказалось обманом. Это была не обитель святых людей, это было сборище отбросов, висельников. Шейх обманул меня, он заманил меня в логово скорпионов! Я утешался лишь моими воспоминаниями о поездке с шейхом сюда — когда у меня впервые в жизни появилась надежда. Я вспоминал, как шейх ласково говорил со мной, как он явил мне чудеса, как он исцелял людей, как учил меня мудрости… Не вспоминал я лишь одного — как шейх отвел меня к черным камням в Долине Крови и там творил непонятный обряд. Это было слишком страшное и непонятное воспоминание. Но в остальном шейх был добр ко мне, а еще он показал себя на самом деле великим мистиком.
Так мог ли такой святой человек просто посмеяться и поиздеваться надо мной, заточить меня в черную Башню на расправу Хаму и ему подобным? Я в это не верил. Шейх, пока мы ехали сюда, рассказывал мне о покорности, о любви, о смирении, о тех вещах, без которых человеку не стать шаэлем. И я решил, что все происходящее — тренировка для меня, испытание, проверка, могу ли я стать воином и мистиком. Сломаюсь ли я, струшу или явлю мою скрытую силу.
Вот зачем шейх поселил меня в эту проклятую Башню — это первый этап моей великой пробы. И я должен пройти это испытание с честью, а иначе на что я вообще годен?
Конечно, мерзкий голосок шайтана внутри меня нашептывал мне и другое — он нашептывал, что если здесь учат великих воинов — то что тогда тут делает Хам, что тут делает Ибрагим? Вот те шаэли из белой Башни, которых я встретил сегодня — они были похожи на воинов и мистиков, они были самим воплощением духа шаэлей. А Хам и Ибрагим были тут уже давно, но никто из них образцом благородства и веры так и не стал… Это смущало меня.
Однако я прогнал такие мысли прочь. Я решил, что не сломаюсь — что бы ни случилось.
И я сотворил вечернюю молитву в одиночестве, я попросил Отца Света дать мне сил простить Хама и одновременно одолеть его. А потом я принялся мотать чалму, и моя смертельная решимость придала мне сил и точности движений. Через некоторое время чалма была у меня на голове, и она даже там держалась!
Я уселся на свой матрац, скрестив ноги, и стал ждать. Я вспоминал, как обычно сидел на наших стоянках в пустыне шейх — молчаливый, безмятежный и мудрый, будто познавший все тайны Вселенной. Я хотел быть таким же, как он. Я буду таким, чего бы мне это ни стоило…
Через некоторое время совсем стемнело, так что я встал, чтобы зажечь лампу на верблюжьем жире. Лампа у нас в келье была, имелось даже огниво, чтобы её зажечь.
Вскоре свет ламп загорелся и в коридоре, и в соседних кельях, послышались шаги и голоса — мюриды вернулись с ужина.
Я весь напрягся, ожидая Хама, внутри у меня всё сжалось, я был готов к битве!
Но в мою келью вошел не Хам, а старейшина Ибрагим. Он глянул своим косым глазом на мою чалму, подошел, подергал её на моей голове.
— Очень неплохо для первого раза, — констатировал Ибрагим, — Только кончик подоткни. Ты завязал, как караванщик, а шаэли ведь не оставляют кончиков. Его надо завязать в узел, как на моей чалме, видишь? Только у меня узла три, потому что я старейшина, а у тебя должно быть два.
— Хорошо, Ибрагим, — спокойно ответил я.
Но Ибрагим не уходил, он, казалось, был чем-то обеспокоен. Он вообще был дерганым парнем, а теперь задергался еще больше, чем обычно.
Ибрагим покосился на дверной проем, за которым ходили послушники, а потом тихо произнес:
— Ладно. Омовение перед сном можешь совершить на первом этаже Башни. Тазы и вода там у нас есть. Мисвак тебе дали?
— Мисвак у меня свой, — ответил я, не понимая, почему Ибрагим так беспокоится.
Мисвак — это палочка для очистки зубов. После приемов пищи и перед сном наш народ старается чистить зубы, чтобы они не разболелись от остатков пищи.
— И еще, — перешел наконец Ибрагим к главному, — По поводу твоего брата Хама… В общем тут нехорошая ситуация.
— Это я уже понял, — кивнул я.
— Ну да. Но ты всего пока не знаешь. В общем… Тут до тебя жил один паренек. Назим его звали. Назим Оливка. Но он этой зимой, несколько лун назад, умер.
— Умер? Это Хам убил его?
— Ну-ну, — Ибрагим похлопал меня по плечу, — Не надо бросаться такими словами, брат. Назим умер во сне. Неизвестно почему. Наши братья из белой Башни Света иногда так умирают, когда не умеют справится с мистическими энергиями Отца Света. Но это бывает очень редко. Прямо очень-очень редко. Потому что, в отличие от других сект, шейх обо всех нас заботится и каждого бережет. А в нашей черной Башне мюриды умирают еще реже. На моей памяти один Назим и умер. Но никто не знает почему. Умер он от удушья. Вот.
— Хам сказал, что он придушит меня ночью, — пробормотал я, теперь я уже не мог скрывать мой страх, он прорвался наружу.
— Ну это же просто фигура речи, да? Ты же понимаешь? Хам в целом неплохой парень, просто у него язык острый. Он до того, как сюда попасть — чистил нужники в каком-то городке. С тех пор он и ненавидит это занятие, так что я ставлю его на место, угрожая ему, что отправлю чистить нужник, если он будет слишком уж донимать братьев.
— Ясно. Но если Хам не убивал Назима — отчего же Назим тогда умер? Не справился с мистическими энергиями?
— Ну нет, — рассмеялся Ибрагим, — Нет, у нас в черной Башне никаких мистических энергий не водится. Мы больше работаем, а смерть от мистических энергий — это опасность для парней из белой Башни. А отчего умер Назим — это один Отец Света ведает. Но…