Альбер Арран – Антиохийские школы (IV век (нашей эры)) (страница 7)

На чем основывается выбор? Ничто не позволяет нам верить в конкурс, в суд равных². Иногда ритор, обладающий привилегией, указывает своего преемника и рекомендует его; иногда это уроженец города, отправившийся учиться в Афины, Константинополь, Антиохию и имеющий поддержку своей семьи и друзей; или же это знаменитый ритор, победивший в турнире красноречия, профессор, который пришел основать школу и чьи успехи указывают на честь официального назначения. Очевидно, интриги, влияние людей у власти оказывают свое действие, но поле тем не менее остается свободным и полным надежды для таланта.

Право назначать влечет за собой право отрешать. Однако я не нашел следов отрешения, и поведение сената Никомедии довольно любопытно: он не отрешает дерзкого ритора, а довольствуется тем, что противопоставляет ему соперника. В других местах мы также встречаем недостойных и презренных профессоров, которые тем не менее не отрешаются.

Мы видим, как префект Константинополя Лимений налагает на Либания запрет и письмами закрывает для него двери Никомедии, но это не мешает вскоре после этого сенату города призвать его.

Не нужно настаивать на этой децентрализации публичного образования и ее огромных преимуществах: легкость выбора учителей, возможность знать их, делать их преданными слугами города, который их кормит и чтит.

Против опасности административных влияний и опасных предпочтений остается драгоценный ресурс – свободные профессора.

Наряду с официально признанным профессором, любой гражданин мог по своему желанию, на свой страх и риск, открыть школу. Никакого экзамена не требовалось, никакого контроля не осуществлялось. Всякий, обладавший знанием и талантом, устраивался в городе, приглашал публику на свои декламации, вызывал на словесные поединки штатных профессоров. Иногда он одерживал верх, и тогда его наделенный привилегиями соперник сохранял титул и содержание, но видел, как его ученики покидают его, чтобы примкнуть к сопернику.

¹ Эвнапий, «Жизнь Проэресия». ² Ноде (Mém. de l’Acad. des Inscrip., T. IX) утверждает обратное, не приводя ни одного текста в подтверждение.

Во всех крупных городах мы находим таким образом свободное преподавание одновременно с преподаванием, которое мы назовем официальным. Этот режим держал в напряжении всех профессоров и обязывал их к труду. В конце IV века конституция Феодосия освободила их от этих спасительных тревог и ободряющих надежд: она упразднила частные кафедры, составлявшие конкуренцию кафедрам признанных профессоров, и последние, избавленные от стрекала конкуренции, смогли с безопасностью уснуть в сладкой блаженности монополии¹.

В Риме, как известно, интеллектуальная культура занимает мало места в общих заботах вплоть до завоевания Греции и прибытия в Италию этих чужеземных наставников, которые приходили по-своему взять реванш за свое поражение.

Поэтому нет и следа при Республике ни школ для патрициев, ни для плебеев. Единственной законодательной мерой является эдикт цензоров (662), запрещающий преподавание риторики и философии².

Цицерон точно суммирует действие государства до прихода Августа: «Наши предки не пожелали, чтобы образование, предмет стольких бесплодных попыток у греков, и единственный пункт, в котором Полибий, наш гость, обвиняет в небрежности наши установления, было урегулировано и предписано законом, ни подчинено взорам публики, ни одинаковым для всех»³.

Таким образом, занятия в Риме носят характер абсолютной спонтанности и свободы, несмотря на слова Светония, которые мы не можем подкрепить никаким доказательством: «Наши предки установили программу занятий своих сыновей и школы, которые те должны были посещать»⁴. Уважение к свободе таково, что при диктатуре Суллы, Лаберий бесплатно принимает детей проскрибированных, не подвергаясь преследованиям⁵.

Образование полностью доверено семье без оговорок. Великий принцип, сугубо латинский, о правах семьи, об абсолютном характере отцовской власти, защищает здесь свободу.

Сам Август, который с такой суровостью вторгался в право семьи, тем не менее не касался вопросов образования. Любопытно констатировать, что римское государство, даже когда оно стремилось с помощью сумптуарных и брачных законов бороться против упадка древних нравов, абсолютно воздерживалось от вмешательства в образование нового поколения. И все же принцип, не оспаривавшийся у древних, подчинявший существование индивида государству, в Риме, в той же мере, что и в Спарте и Афинах, сделал бы законным подобное вмешательство в управление юностью⁶.

Таким образом, свобода для всех без особой защиты – таков режим; и, напрашивается замечание, век Августа, апогей латинской литературы, – дитя свободы.

¹ Cod. Theod., XIV, IX, 3. ² Светоний, De clar. rhet., I; Авл Геллий, XV, 11. ³ De Republica, IV, 3. ⁴ De clar. rhetor., XV, 11: majores nostri quæ liberos suos discere et quos in ludos itare vellent instituerunt. ⁵ Suet., De ill. gramm. ⁶ Марквардт, «Частная жизнь римлян», Т. I, Гл. III.

Вне действия государства, римлянин с практическим гением, более заботящийся о борьбе за свои интересы и их защите, чем о культивировании своего ума, дал соблазнить себя прелестям литературы, красноречия. Гордый гражданин позволил чужеземцу проникнуть к себе; победитель сел перед кафедрой, где преподавал побежденный грек. Однажды римский всадник, становясь учителем, освободит других учителей¹. Рим оставит немного абсолютно оригинальных произведений, но оставит имена, которые цивилизованное человечество поставит рядом с величайшими других литератур. Так могущественна привлекательность словесности, так плодотворна свобода!

Другой четко обозначенный период открывается от Августа до Юлиана. Свобода обычно остается охраняемой, но профессора знают поощрения и награды власти.

Вот основные меры, принятые императорами.

Цезарь дает риторам, почти всем грекам, право гражданства². Веспасиан обеспечивает им (грекам ли, латинянам ли) жалованье, равно как и Адриан³, который защищает их с еще большей заботой и оставляет даже некоторые преимущества профессорам, которых он должен отрешить.

Это еще Адриан⁴, как мы полагаем, основывает первую публичную школу – Атеней⁵; до него Веспасиан первым создал кафедры и обеспечил их деньгами из государственной казны⁶. Антонин основывает школы философии и красноречия в провинциях⁷; Марк Аврелий восстанавливает таковые в Афинах⁸. Александр Север – единственный, о котором сообщается, что строил школы и давал пенсии бедным детям⁹.

Адриан, Антонин, Веспасиан и Константин предоставляют учителям различные изъятия из муниципальных повинностей и обязательств, созданных правом гражданства, от которых они сохраняют лишь привилегии¹⁰. Константин объявляет их свободными от всех общественных функций и обязанностей; он даже вызывает в свой суд дела, по которым они привлекаются¹¹.

Антонин установил, в зависимости от важности городов, число риторов, которые должны пользоваться привилегиями¹².

Нужно, однако, отметить, что только риторы, врачи, грамматики были так облагодетельствованы законом.

Что касается философов, сначала пренебрегаемых, они быстро стали подозрительными: Муциан обращается с ними как с мятежниками¹³; они, наконец, запрещены Домицианом, чью тиранию не сдерживает великая фигура Эпиктета¹⁴.

¹ Сенека, Controv. II praef. ² Светоний, Caes. § 42. ³ Светоний, Vesp. § 18. Жалованье составляет 100 больших сестерциев (20,400 франков). ⁴ Спартиан, Hist. Aug., I, 159; Ювенал, Sat. VII, 1-21. ⁵ Аврелий Виктор, In Adriano. ⁶ Loc. citat. ⁷ Юлий Капитолин, in Pio, p. 21. ⁸ Дион Кассий, p. 195. ⁹ Лампридий, in Alex. ¹⁰ Dig., lib. L, tit. IV, l. ult.; lib. XXVII tit. I, l. 6. ¹¹ Cod. Theod., XIII, 3, 1. ¹² Dig., lib. XXVII tit. I, l. 6. ¹³ Дион, p. 1087. ¹⁴ Светоний, In Domit., 10.

Таковы, если мы добавим к ним благосклонность, оказанную студентам в виде освобождения от общественных повинностей до двадцати лет¹, единственные вмешательства императорской власти, редкие и все одного характера. Чтить и защищать профессоров, обеспечивать им достойное и уважаемое положение – законная забота императоров, как и должно быть для всякой власти. Кроме того, нельзя отметить никакого вмешательства в вопросы программ, ни в выбор профессоров.

С императором Юлианом власть принимает новую позицию по отношению к школам. Мы в самом разгаре IV века, и вот мы сталкиваемся с двумя актами этого императора, чрезвычайно важными, поскольку они являются первым захватом власти в образовании, первым утверждением государственного преподавания и верховного права правительства выбирать профессоров. Император запрещает преподавать то, во что не веришь, он обязывает города представлять ему выбор профессоров.

Эта серьезная мера против учителей встречается среди писем, а не в форме эдикта. Вот она целиком, ввиду ее важности.

«Я называю здравым учением не то, что состоит в счастливом выборе слов и гармонии прекрасного языка, но то, что поддерживает душу в хорошем расположении и дает ей верное представление о добре и зле, прекрасном и безобразном. Тот, кто учит своих учеников одному, а думает иначе, так же далек от того, чтобы быть хорошим учителем, как и честным человеком. Если это различие между словом и мыслью касается лишь предмета малой важности, зло все же существует, хотя и в слабой мере. Но если речь идет о вещах важных, и человек на такие темы учит иначе, чем думает, разве это не значит делать из преподавания торг, не честную торговлю, а преступный обман? Ибо, уча таким образом тому, что презирают, такие люди привлекают обманчивыми приманками и ложными похвалами тех, кому они хотят впоследствии передать собственные пороки.