Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 53)

— Если надо и скалку подарю. Я делал на заказ резные к праздникам новогодним. С оленями и русским узором.

— Это ж если припечатать, на лбу олень продавится? — подозрительное рвение, конечно. Киваю, протягивая подарок.

— И олень, и узор. А если хорошо приложить, то и череп тоже продавится. Но мой лужёный, так что сильно— то не рассчитывай.

— А я не тебя, как не стыдно такое обо мне, Серёжа, думать. Исключительно в оборонительных целях.

— От кого тебе тут обороняться, Машенька? Все свои.

— Свои— то может и свои, а я в тот день, когда ты нас с Севой у озера встретил, какого— то мужика дубиной огрела. Ну что ты так смотришь, правда! Ещё думала, что может и тебя даже, — Марья прячет глаза, стыдливо и одновременно лукаво. — До сих пор интересно, кому перепало.

— Боевая у меня, смотри— ка. Как есть самка дикого волколака, — держа подарок одной рукой, притягиваю к себе свою воительницу, чтобы легонько коснуться губами губ.

— Ты подарок— то открывать будешь? Или не рада? — не дав увлечь себя ласками, отстраняюсь, мягко, но решительно. — А ещё говорят, женщины самые любопытные создания в мире.

— Так и я любопытная. Жуть как интересно, что там под рубашкой у тебя. И не только под ней.

— А то ты не знаешь. Давно не видела? — как её не поддразнить лукавую девчонку.

— Давно, — смешно надутые губы сманили бы меня точно, но тут вопрос традиций и обрядов. Начатый следует завершить, а потом можно и исследования проводить, что там у кого под одеждой. — С утра почти, представляешь? — а пальчики сноровисто развязывают ленточку на свёртке. Видимо, интересно всё— таки.

— Красивая… — в голосе тихое восхищение. — Это взамен той, сломанной?

— Это не заколка, душа моя. Гребень. Он волосы твои не удержит, вот видишь, тут толсто очень, будет перевешивать, — провожу пальцем по верхней части, за которую держаться положено при расчёсывании.

— А у нас говорят, расчёску дарить плохая примета.

— Так правильно говорят, Марьюшка. Чужим себя вверять — разве хорошо. Предки наши только родным такие подарки делали, кому полностью жизнь доверить готов. А жених невесте гребень дарил испокон веков, сам после свадьбы её расплетал и расчёсывал. И сам же заплетал поутру первый раз, жизни свои сплетая в одну.

— А это что?

— А это сапожки. Положено так. С головы до пят невесту свою одеть. Обувь особенно. Примеришь? — сапожки летние, вязаные. Наши мастерицы делали. В таких и нога не мокнет в жару, и по лесу гулять не то что в сандалиях — все камни в подошву соберёшь.

— Сейчас прямо?

— Сейчас, душа моя.

Заворожённо слежу, как переобувается. С размером хорошо угадал, сели как родные. Опускаюсь рядом на корточки, поглаживаю стройную икру, обвожу коленку пальцами, спускаюсь к щиколотке, подхватываю за пятку и стягиваю сапог.

— Эй! — протестует Марья.

— И разувает тоже только муж.

— И ноги моет, да?

— Надо будет и ноги тоже, — смеюсь, дразня её прикосновениями.

— И платье тоже обрядовое? — распотрошив окончательно свёрток, рассматривает узоры на белой ткани.

— Платье так просто. Понравилось мне в магазине, подумал, что на тебе хорошо будет.

— Красиво, я завтра надену! — прижимает к груди обновку как сокровище. И так приятно от её радости, весь мир бы скупил к её ногам за этот счастливый взгляд.

— Завтра нельзя, душа моя. Завтра обрядовое наденешь. Тебе приготовили уже. Большую часть праздника ты с девушками будешь, а я с мужчинами. И когда танцы начнутся с застольем, первую часть меня тоже не будет. Нужно в другом месте быть, — я бы и рад с ней провести всё гулянье, да нельзя. — Ты не скучай, ладно? Веселись с подругами. Если захочешь, потанцуй с кем-то. Тебя никто не обидит, знаешь же?

— А ты никого не обидишь, если я с кем-то потанцую? — Марья подозрительно хмурится. — Раньше вот грозился руки— ноги переломать.

— Раньше и веры тебе не было особо, Машенька.

По лицу вижу, не по душе ей такие признания. Опять слышит только, что на поверхности.

— А теперь что?

— А теперь как себе верю. Идём в дом. Ты, кажется, очень хотела проверить, не изменилось ли чего с утра. Передумала?

Послушно поднялась, босая, как была, пошлёпала по деревянному настилу крыльца.

— Куда босиком? — Подхватил её на руки и, смеющуюся занёс в дом, захлопнув ногою дверь.

63.2

— Вроде бы не молодожёны, а все на свете проспали, — открыл глаза от стука в дверь, чертыхнулся, помянув лешего, узнав голос брата, звучащий немного глухо.

Глянул на резные часы, висящие над дверной притолокой. Ничего себе! Подскочил, будто ошпарил кто, смеясь, как мальчишка, чуть хрипло спросонья.

— Ну Марья, довела— таки до греха, — Марьюшка сонно завозилась, путаясь в одеяле. Ночи в лесу даже летом прохладные. Я— то сам не мёрзну, но спать неукрытый, хоть убей, не могу. А ей ещё и от прохлады утренней защита.

— Пора? — разомкнув веки, красивая моя девочка так лениво потянулась, что захотелось всё бросить и обратно к ней в кровать. В другой день так бы и поступил.

Сегодня нельзя.

— Пора, душа моя. Дел у нас много, — Олег снова забарабанил, отвечая за меня, клоун.

Знает же, что встали, слышит точно наш разговор, не глухой в самом деле, а всё паясничает, как мальчишка. Когда уже остепенится?

Сажусь на край кровати, вглядываясь в красивое, сонное лицо. Как всё сложно вышло. Свадьба эта поперёк нашей. Обязанности. И обижать её вопросом не хочу. И спросить должен.

— Марьюшка, у тебя время есть ещё, а у жениха и невесты сегодня решается. Так что и правда, пора. Должен тебя спросить, ты всё твёрдо решила? — вижу на её лице смену эмоций: обиду, гнев, губы дрогнули. — Не гневись милая, нет у меня в тебе сомнений, но спросить должен.

— Хоть сейчас можешь кусать, — всё ещё во власти недавней обиды голос её звучит возмущенно и с вызовом. Тонкие пальцы отбрасывают волосы, открывая округлое плечо и нежную шею.

— Сейчас не стану. У нас своя будет свадьба. Неделю вся стая гулять будет, обещаю. Как положено, и сватов к тебе зашлю, и игрища свадебные устроим, — тянусь, чтобы коснуться надутых губ своими. — Не хочу тебя лишать всего этого.

— К кому сватов— то, нет у меня никого. Да и разве можно сюда людей?

— Нельзя, душа моя. Потому и затеял этот разговор. Невеста скоро придёт.

— Сюда? Зачем? — встрепенувшись, рыщет глазами по комнате, уже мысленно одеваясь, видать. Ох уж эти девочки…

— Так, ведь человечка она, никого нет у неё здесь. Покровительства придёт просить.

— У тебя?

— У нас, Марьюшка. У нас. Будем мы ей защитой перед богами здесь, да ежели случится что за детишек их в ответе. Это как крёстные родители у людей.

А самому страшно, не спасует ли перед ответственностью такой. Одно дело, когда тебе говорят, что вот все эти люди на твоей совести, а другое, когда реальность в дверь стучится. Хотя после Вельки верю, что справится со всем.

— А что делать надо? — боится. Волнуется, но сомнения во взгляде не от малодушия. Чувствую, что оплошать страшится, меня подвести и людей. Тяну к себе, поглаживая успокаивающе обнажённую, напряжённую спину.

— Не переживай, радость моя. Всё будет хорошо. Я в тебя верю всею душой, и стая давно уж приняла.

Когда в дверь стучат невеста и две старшие женщины из наших, свахи её, мы с Марьей уже готовы. Одеты в традиционные наряды. У неё платье белое, с красной вышивкой. Должно красное быть, так ведь незамужняя перед богами ещё… Всё наперекосяк у нас. У меня рубаха красная, с чёрно— белым узором по вороту и кушак вышитый чёрный. В руках белое полотно на манер савана. Отец на дочь надевает его, как символ, что для девичества умерла она, переходит в новый статус замужней, зрелой женщины.

Невеста подходит к нам с Марьей, нерешительно кланяется в пояс, свахи поодаль подбадривают кивками и тихим шёпотом.

— Сиротка я отныне, нет у меня никого в этом мире, будьте мне заступниками перед Богами, — слаженно проговаривает необходимые, обрядовые слова, протягивает Марье вышитое полотенце, как хозяйке дома родительского, — Маша несмело забирает полотенце из рук.

— Принимаю дар твой и жизнь твою.

Невеста опускается на колени, склоняет голову, и я накрываю её саваном, "прощаясь".

— Отпускаю тебя, дитя. В новый дом и новую жизнь. Будьте счастливы во славу Богов, живи по законам предков и не посрами имени своего, отца своего и мать.

Свахи, подбежав, помогают невесте подняться. До самой свадьбы никто, кроме женщин и подруг без савана её не увидит уж. Жених с неё снимет покрывало сам. И будет то символом возрождения в новом статусе и принятием её жизни в руки мужа.

Невесту уводят, а я обнимаю Марью. Руки её вспотели от волнения, стоит бледная, тетивой натянутой.

— Горжусь тобой, любимая. Наградили меня боги истинной с большим сердцем и чистою душою, до последнего вздоха буду им зато благодарен. А теперь пора тебе. Весь день будем порознь, до самого обряда не увидимся. Я волка должен опустить и круг замкнуть от чужих. Что в свадьбе нет посторонних на наших землях.