Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 45)

Вот как… Вечный цветок подарить хочет.

— Как это? — задаю вопрос о вечности, лишь бы спросить, потому что не могу успокоиться. Выторговываю для себя ещё немного времени.

— Как волчья любовь и верность, душа моя. Пока жив буду не завянет у тебя подарок мой.

У него очень красивый голос, даже когда звучит вот так, серьёзно и грубовато.

Хочется съязвить, аккурат под затрещину, что совсем не вечный выходит. Сколько там дней нам осталось, чтобы решение принять? Молчу, рассматривая протянутую руку его с диковинным цветком. На запредельном уровне чувствую, как Серёжа напряжён и наэлектризован.

Тяжело вздохнув, тянусь к его ладони за луноцветом, замираю, так и не дотронувшись. Глаза расширяются от ужаса при виде второй ладони, окровавленной, с глубоким рваным порезом поперёк! Кровь, стекая, замирает на торце ладони, собирается в тугие рубиновые капли и срывается вниз, тут же впитываясь в жадную до влаги землю. А ему всё равно, как и стае его. Притихли, вслушиваются в разговор наш.

«Смотри, Маня, перед тобой стоит дикий хищник вернувшийся с охоты, триумфально пропитанный кровью. Примешь его дар?»

Мне страшно, тревожно, до икоты даже, но при этом, не могу отвести от Серёжи глаза. В ответ он смотрит на меня с голодом, взглядом прожигающим до костей, и есть в нём что-то совершенно не поддающееся определению.

За всю мою жизнь никто и никогда так не смотрел. Словно убить и сожрать хочет одновременно. Это что-то на нечеловеческом… между страхом и… не знаю… чем— то, отчего внизу живота покалывать начинает, сжимается в груди. Хочется бежать от него без оглядки, и одновременно, остаться. Дикие, совершенно потусторонние мысли несутся в голове хороводом.

Как показать человеку, в котором закован зверь, что ты принимаешь его всего? Без отказа, полностью? Обе его половины?

Цветок? Да, пожалуй, я могу принять цветок. Но, вместо этого, тянусь к его окровавленной ладони. Под хмурым, горящим взглядом, подношу ладонь к губам. Протяжно веду языком по ране. Рот наполняется металлическим привкусом его крови, он дёргает ладонь, но я лишь усиливаю захват, не давая возможности отстраниться, не давая ни единого шанса.

Смотрю на него, не отрывая взгляд. Глаза в глаза.

Облизываю губы, и вновь повторяю то, что заставляет его дыхание участится.

Язык касается рваного края, ведёт по широкой линии пореза.

Мне страшно.

Я боюсь того, что меня сводит с ума его вкус, неповторимый, особый, смешанный с болью и кровью. И там, внутри меня, где совсем недавно замирало от ужаса сердце, стало вдруг горячо, словно Кто-то неведомый приложил раскалённое клеймо с его инициалами.

Не знаю, что со мной происходит. Между нами не остаётся воздуха. Я задыхаюсь и дышу им. Больше не в силах бежать или сопротивляться … я утонула.

Жидкая лава, что хлещет из горящего сердца, бежит по всему телу, спускается ниже…

Он отрывает от моего рта ладонь, хватает за шею, прислоняя к своему плечу. Мы сдавленно дышим. Глубоко, словно пробежали только что спринт. Лёгкие наполняются терпким дыханием Серёжи.

«Твою мать, что я творю?»

Подаюсь назад, пытаясь освободиться, но в ответ получаю громкое рычание. Он прижимается ко мне сильнее. Рука на затылке сжимает волосы в кулак, безжалостно, грубо. От переизбытка эмоций меня потряхивает и плевать на стаю. что-то такое между нами сейчас происходит, что хочется тихо стонать и вновь пробовать его на вкус.

Он тянет меня за волосы, побуждая встретиться с ним взглядом. Глядя мне в глаза, ведёт большим пальцем по моей нижней губе, стирая собственную кровь, тут же облизывает. А в глазах танцуют молнии, кружась металлическими всполохами. Чувственный рот кривился в усмешке.

— Я принимаю твой цветок, Серёжа, — шепчу ему в губы, наблюдая за сменой эмоций на лице.

Глава 55

В тяжелой тишине, какая обычно нависает над лесом перед сильной бурей, слышится натужное дыхание Марьи и набатный стук ее сердца. Отбойным молотком в виски.

Бом.

Бом.

Бом.

Протянутая рука едва заметно подрагивает. Я замечаю краем глаза, потому что не могу отвести взгляда от напряженного, хмурого лица. Светлые пряди щекочут нос, дрожащими березовыми сережками колышутся от ветра. Марья раздраженно дергает головой. Трудно без заколки, видимо. Коса расплелась до середины, светлые локоны выбились тут и там. Растрепанная, всклокоченная, она так похожа на местную, деревенскую, что невольно поддаешься этому очарованию. Ведь осталась же она до конца срока, вопреки всем неудобствам и пережитому за последние пару дней. Неспроста же осталась? Не любопытства ради?

Сознание затягивает туманом, когда горячий язык касается рваной раны на руке. Промыть бы, чтобы быстрее затянулось…

По телу волной проходит жар. Одновременно печет болью и удовольствием от неловких прикосновений.

Научил на свою голову.

Четко вспоминаю, как недавно обрезалась она на кухне за готовкой, как обсасывал ее пальцы, рассказывая, что так быстрее заживет. И пусть слюна ее не волчья, не целебная, а как будто не меньшей силой обладает.

Горячка касания забивает болезненную пульсацию нарыва. Обласканная жаром дыхания и тут же обветренная вечерним ветерком, рука немеет, как от обезболивающей таблетки.

Ты ли, Машенька, сутки как утверждала, что дикие наши обычаи и ритуалы — не твое? Чужое и чуждое совершенно.

Выходит, через себя переступила? По— звериному руки лижешь. При всех.

На лице растерянность и довольство одновременно. Перепачканные бурой кровью губы призывно блестят в свете луны, подпитывая неудержимое, первобытные желание с рыком подхватить ее, спрятав от всех на своей груди, унести с глаз долой и доступно объяснить без свидетелей, какие последствия у подобных поступков.

Будто услышав мои мысли и испугавшись, Марья дергается.

Да кто же тебя выпустит, глупая.

Внутри клокочет голодный до новой ласки зверь. Свежая кровь на губах — хищнику лучшая приманка. Собираю пальцем остатки с губ. Дрожат под рукой, раскрываются в бесстыжем призыве, как будто ей вдруг стало наплевать, что не один, что стая вокруг и все смотрят, как на рыночной площади.

Смешанная с ее вкусом и запахом кровь отдает терпкостью жажды и кислым привкусом боли.

Широко распахнув глаза, Марья наблюдает, как слизываю с пальцев красные следы. Дрожь ее плотно прижатого к моему тела, волнами передается даже через два слоя одежды. Пугливая моя девочка, словно бы сама себе ужаснувшись, то пытается отстраниться, то льнет ближе, ища защиты у меня на тяжело раздувающейся груди.

— Я принимаю твой цветок, Серёжа, — вытянувшись вверх, Марья задирает голову. Спутанные в пальцах волосы больно щекочут раненую ладонь, оставляя на светлом золоте локонов кровавые следы.

Звучит, как будто не только цветок. Отчаянно хочется уточнить, но я же сказал недавно, что это не комплексное предложение. Можно взять только цветок, без довеска…

Вглядываясь в глаза усмехаюсь.

— Пусть служит залогом моей верности, — ритуальная, шаблонная фраза, знакомая с детства, обретает совсем иной смысл теперь.

Выпустив светлый затылок из крепкого захвата, отдаю Марье добытый подарок.

— Не спала ведь, как велел? — глаза красные, уставшие, лицо бледное. Велька сдавленно фыркает. Шикаю на него, не оборачиваясь. — Отдохнуть тебе надо, Марья. Не дело это.

Смотрит растерянно, обиженно.

Ну что ты удумала? При всех твои сладкие губы терзать не стану. Не мальчишка победы выпячивать на обозрение.

Вдохнув запах волос, смешанный теперь с моим и от того еще более приятный, не раненной рукой приобнимаю за талию.

— И только посмей мне про Полькин сруб заикнуться, — едва слышно шепчу над ухом. Марья ежится от щекотки дыхания, шумно втянув воздух дрогнувшими крыльями вздернутого носика.

Велька было дернулся следом, стоило только подтолкнуть Марью в сторону от костра.

— Спать пора, малец, марш домой.

Обиженно засопев, мальчонка нехотя подчиняется, понурив косматую голову.

— Сергей Захарыч, отужинайте? — Кто-то из девок подрывается со своего насеста. — Голодный же с работы.

Твоя правда, Катерина, голодный. Только твой ужин меня сытым не сделает.

Усмехнувшись, качаю головой.

— Благодарствую, сегодня я дома ужинаю. С Марьей.

Обернувшись, ищу в красивом профиле своей избранной протест. Вспоминаются не к месту ее слова про готовку и быт. Притянув чуть ближе к себе, любуюсь, как цветок подсвечивает платье и кожу в скромном вырезе. Понизив голос, сам удивляюсь смешливости тона:

— Накормишь, душа моя? Так чтоб досыта наконец. Сил нету надоело кусочничать.

— Накормишь, душа моя? Так чтоб досыта наконец. Сил нету надоело кусочничать.

Глава 56

Никогда еще жалкие полсотни шагов до сруба не были такими долгими.

Молчит. Луноцвет подсвечивает нам дорогу. Мне не нужно — знаю прекрасно, хоть бы и не видел в темноте, пройду, не оступившись, а Машенька ступает аккуратно и больше под ноги смотрит, чем по сторонам или на меня.