Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 31)

(Автор стихотворения: Мила Веснушкина)

Тело волчонка пронизывает крупной дрожью, он мотает головой, выгибается страшно, мне на миг даже кажется, что вот сейчас хрупкий хребет точно переломит в обратную сторону, настолько тело щенка выкручивает дугой. Но, я продолжаю держать крепко — крепко.

— Вернись ко мне, — бормочу без остановки, шмыгаю носом, — я с тобой, вернись.

Тело волка в моих руках стало оборачиваться, принося с собой слишком громкий звон. В висках застучало и весь зал будто кругом пошел. Поплыли стеллажи у стен, ряды стали неровными.

«Только не хватало еще раз в обморок грохнуться!» — облокачиваюсь на тотем, передавая деревянной деве большую часть нашего общего с пареньком веса.

Два желания борются между собой: рассмотреть, запомнить все и не видеть, закрыть глаза. Но побеждает первое. Не могу оторвать взгляд от оборота оборотня. Тело застыло каменным изваянием, я как будто сама стала тотемом, слилась с ним, приросла человеческим придатком, в то же время не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

В туман, охвативший тело волчонка, принес с собой холод и все разом ощущения обострились. Я отчетливо услышала, как шумит за Храмом лес, Где-то совсем рядом, ухнула сова, вороны на другой стороне возмущенно хлопают крыльями. И странный, потусторонний шепот в ушах:

«Смотри, смотри… смотри, запоминай…»

Сквозь прикрытые веки вижу, что удалось. На руках лежит уже не животное, а худенький, долговязый паренек, по уши замотанный в мое платье.

Напряжение всего ритуала накатывает разом: у меня стучат зубы, я дрожу и плачу. Облегчение, неверие и… пустота.

Глава 35

— Не бойся, парень, — мальчонка, почувствовав мое присутствие подбирается, резко смахнув с себя дремоту. Ежится от предрассветной прохлады и жмется к широкому стволу дуба, под которым, устав, уснул.

Молчит. Огромные зеленовато— карие глаза, на половину чумазого лица. Поджимает ноги, под себя, обнимая испачканными в грузи ручонками колени. Весь всклокоченный, испуганный и готовый зубами вцепиться в глотку, если решу напасть.

Смелый какой. Чувствую в нем зверя. Не спит. С виду мальчонке лет шесть— семь и ему еще очень рано проявлять себя волком, но зверь там. Разбуженный, Боги ведают чем и как. Ворочается рычит и скалится.

Протягиваю руку, ведет носом, как дикий щенок. Как будто не среди людей рос. Если бы я не знал, что волколаки рождаются людьми, решил бы, что этот был всю жизнь волком и сегодня вдруг впервые оказался в теле ребенка.

— Не обижу тебя, малец, — присаживаюсь медленно рядом. Рычит. Ну точно дикарь. Это все очень странно. В нашем лесу нет второй стаи. Только наша. Откуда ему здесь взяться?

По— доброму у нас не выходит. Мальчик то ли очень напуган, то ли обижен кем-то сильно. Доверия к людям у него ни на грош, очевидно. Ну прости, друг. Спускаю с поводка своего зверя. Мальчонка, скуля закрывает голову ладошками, как молодые волки прячут под лапами нос, выказывая раболепие перед более сильным. Подхватываю его на руки. Жмется, дрожит осиновым листом.

Я ведь по детям не очень. В деревне их всегда валом, но совсем маленькими занимаются бабы и подрастающий молодняк. Ко мне попадают уже постарше, когда пора уму разуму учить, а не сопли подтирать. Неловко наглаживаю лохматую голову. Руки не слушаются. Утешение выходит рваным и грубоватым.

— Ласкаться не обучен, уж прости, парень. Не довелось как— то. Но ласковых у нас в селе вдоволь. Насытишься еще, — куда его еще, если не к нам? Если потом выясним, где родня, провожу, а так… не в лесу ж одного бросать. Не самый у нас безопасный лес для одиночки— то. Охотников почти не бродит, да других тварей валом.

Под мерное пение Машеньки позволил себе на минутку прикрыть глаза. Вымотался я вконец за последние дни. Сплю херово, не евши уже сколько, нервы опять же… Но даже сейчас нет покоя, в напряженном мозгу мелькают воспоминания, как Велька появился у нас, как первое время жался ко мне и не желал жить нигде, кроме нашего с братом сруба. Дикий совсем первые полгода даже не говорил ни с кем. Я и отдал— то его когда вся эта дурь с Юлей началась. Как понял, что не жилец — поговорил с парнем по-взрослому и отправил жить к Демьяну с женой. У них как раз сын подрос, в городе учится, и Аленка, мать, тоскует с непривычки. Велька воспринял новость стойко, как все вообще, что с ним происходило. Я даже восхитился его стойкости. Мужик вырастет! Молча переносит все удары судьбы, стиснув зубы.

Аленка о нем хорошо заботится, любит, как родного, хоть сам Велька так и не принял ее заменой матери и Демьяна отцом не признал. Просился даже назад, когда меня Кощей вернул. Но я не пустил. Мальчонке все же лучше в семье жить. А я что? Сам как потерянный с тех пор. Сам не свой. Дома не бываю, следить за ним некогда, да и что я бездушный такой ему дам? На луну вдвоем разве что выть? И без моей тоски не в сметане купался парень— то. Да и ласки от меня не дождешься особо. А этот видно ж — с детства недоласканный. Вон как жмется к Марье. Внутри недобро ворочается беспокойство.

Мальчонка и так крепко привязан ко мне, хоть и покорился приказу жить у Демьяна. А если сейчас к Марье прикипит? Она ж уйдет потом. По глазам вижу. И панику, и отторжение, и страх. Я потому глаза и прикрыл. Не могу смотреть. Как колючей проволокой из живота наживую кишки дерет этот взгляд. Хоть ты вой.

“Прости меня, Машенька. За все это. Ты уж постарайся, девочка. Верю в тебя. Всею своей перепаханной душой верю, что справишься. Я— то пусть не жилец твоей милостью, а мальчишку жалко. Натерпелся он за жизнь— то. ”.

Мы, правда, так и не узнали от Вельки правду про то, откуда он в лесу. Даже имени не говорит. Уперся, не помню, мол, ничего. Только мне не надо признаний. И так ведь все видно. Хлебнул мальчишка по самый кадык за короткую свою жизнь.

И тем сильней моя благодарность, когда Марья соглашается. Пусть и больно до хрипа, что отбирает настойчиво руку свою из ладоней, что смотрит так холодно и колко. А недавно еще не так смотрела… Так я догадывался, в чем секрет спокойствия ее. Легко ведь приняла все: ни истерик, ни попыток сбежать. Заперла правду в дальний уголок души. Спряталась, как заяц в нору и научила себя верить, что мы нормальные.

Нет, Марья. Так у нас не выйдет. Ты либо примешь меня таким. Либо… либо забудь лучше и будь счастливой.

Глава 36

Скамья давит в хребет. Всхлипы ее давят на нервы. Дивия, чем я так тебе не угодил за жизнь, светлоликая? Не безбожник ведь, за что?

Бросить бы все к чертям и в спячку на неделю, как медведи. Так ведь их вот и на пару часов оставить боязно одних. Чуть не уморили парня, дурни.

Нет ничего тягостнее неведения и бессилия. Когда сидишь, смотришь и ничего не можешь сделать. От меня— то сейчас ровным счетом ничего не зависит. Только ждать, вглядываясь в сгорбленную родную фигурку, так лесково прижимающую к себе завернутого в тряпицу волчонка. Неужели в самом деле готова принять это все? Вот так просто взять и остаться здесь, с нами. Со мной. Напевать тихонько колыбельки, качая в руках наших детей, перебирать их волосенки, как шерсть на широком Велькином лбу…

Моя смелая девочка. Переборола— таки свой ужас перед собаками. Гордость за нее разливается по телу, с шипением химической реакции, гася горьковатый привкус безнадеги. Велька хрипит, изгибается судорогой тела. Марья сильней прижимает его в груди, будто готова свои силы пареньку отдать, если потребуется. Отчаянная. Отчетливо слышу все, что шепчет ему тихонько и, вопреки всему, зверь внутри щерится и зло рычит, пытаясь вырваться наружу. Вырвать за шкирку волчонка из ее рук, чтобы не смела гладить кого— то еще.

— Вернись, я с тобой, — шелест губ бьет под дых, сминаю пальцами деревянный брусок, чтобы сдержаться. Это человек во мне все понимает, а для волка на руках у Марьи, чужой щенок, пахнет не своим, а претендует на внимание и привязанность его истинной.

Знала бы ты, Машенька, как тяжко сейчас вот тут сидеть. И уйти не могу и находиться рядом — хоть все зубы в крошево сотри. Велька сильный зверь. Однажды он даже, возможно, смог бы оспорить мое право альфы, если бы захотел. И этот перспективный зверь лижет руки моей самки!

Стиснув зубы, закрываю глаза. Но волка не обманешь, ни темнотой, ни доводами разума. Он живет инстинктами и приходится буквально ломать себя самого, чтобы не помешать ритуалу. Чтобы не сорваться. Будь Марья уже помечена, зверь бы успокоился. Но для него она все еще свободная. Не принадлежащая ему полностью. А поэтому зверь не чувствует себя в безопасности, готовый разорвать любого, кто подошел достаточно близко. А тут я буквально в руки ей всунул волчонка.

Ну точно мазохист.

Поднимаюсь, едва очертания волка сменяются человечьими и замираю. Нельзя пока подходить, чтоб обратно не кувыркнулся. Вижу, как жмется к Марье, брус трещит под пальцами. Откладываю на лавку, чтоб не сломать. Жду, замерев, пока парень не придет в себя, не укрепится в человечьем теле. Ерзает, озирается, смотрит на Марью, насупив брови. Ее— то тут все знают уж. Сразу понял паренек, что к чему. Жду, что привычно отстранится. Не шибко он позволяет окружающим себя трогать. Каждый раз, как Аленка тянется приобнять, вместо того, чтоб тянуться к ней, шарахается. А тут сидит.