Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 30)

— Надо спешить, Маш.

Подаюсь, встаю и шагаю за ним к выходу.

Пока идем к храму, по пути нам встречается больше и больше волков. Кое— кто прячется за деревьями и за плотным забором кустарника, некоторые сопровождают нас совершенно не таясь. И абсолютно у всех взгляды прикованы ко мне. Я как будто выставлена вся напоказ — не сбежать и не укрыться от этих взглядов нигде. Это до жути страшно. Так страшно, что внутри всё натянуто до предела. Как будто я старая кукла и мои конечности держат натянутые под кожей резинки, и стержень по центру, на котором подвязано вот это вот всё сейчас обломится. Треснет и опадёт к ногам гнилыми щепками.

— Не бойся, — без слов понимает моё состояние Сева. — Никто, ни за что и никогда не причинит тебе вреда.

Меня неожиданно странно выкручивает под всеми эмоциями, ломает и окатывает густым раздражением. Почему я слышу это не от того человека, от которого хочу? Почему получаю объяснения от, как он его называет, — шамана, а не от мужчины с которым у меня какая— то там связь?!

“Вот именно, какая— то!” — накручиваю сама себя.

— Маша…

“А людей он чувствует отменно”.

Где— то глубоко внутри я понимаю откуда такие мысли. Мне проще в своей скорлупе. Воспринимать всё легко, отрешиться от прошлого и не думать о будущем, жить в моменте, продолжать цепляться за иллюзию нормальности, не усложнять и без того, свою не особо нормальную жизнь.

Но в этом мире своя нормальность и вот она — перед моими глазами.

Мы входим в храм. Смаргиваю несколько раз, давая глазам привыкнуть к полумраку. Затем я вижу их — Серёжу и волка… волчонка. Как раньше я могла спутать их брата с собакой, ума не приложу. Очевидно же — волк.

— Оставь нас, шаман. — Голос Серёжи звучит властно, от его силы даже у меня бегут мурашки по телу, и я непроизвольно отшатываюсь. Волчонок на его руках поднимает голову и рычит, оголяя острые клыки.

Он поднимается ко мне, подходит. Мы смотрим друг на друга.

— Не бойся, Марья, — пытается успокоить он. — Тебя он не тронет…

Рассказывает, что произошло и как мальчишке, закованному в теле волка, необходима моя помощь. На фоне шелестом отдаётся “потому что ты моя”, зато отчётливо вбивается гвоздём “самка вожака”.

Самка вожака.

Их Альфа рассказывает, что мне необходимо сделать, а у меня в голове начинают появляться образы. Пока неясные, больше похожи на скетчи, которые художники рисуют в арт— буках в попытках поймать настроение или правильную идею. В моей голове вырисовывается мир с оборотнями, маленькими волками, которые проходят ритуальный оборот в свои шестнадцать, материнский зов, способный вернуть их человечность. Я не вижу в этом выдуманном мире себя. Но мне надо попытаться. Рисую мыслеобраз, защищаю свою бедный рассудок.

“Потом я подумаю, проанализирую, забуду — сознательно, сама”.

Он берёт меня за руку, но мне сейчас физически больно от этого прикосновения. Тяну ладонь назад, перевожу взгляд на волчонка, что доверительно ластится в ногах.

— Я прошу тебя, Машенька.

“Надо же. Впервые так назвал”.

Глава 34

Сева выдал мне светло — бежевую то ли рубаху, то ли платье из грубого, немного колючего льна. Простое, широкое, бесформенное, оно тянулось за мной балахоном, подолом заметая травинки на храмовом полу. От самой ткани так же пахло разнотравьем, пчелиным воском и совсем чуть — чуть ладаном. Слишком большой ворот, свободно прихваченный красной лентой, все время норовил слететь то с одного, то с другого плеча, приходилось его то и дело поправлять.

Набираясь духу, взглянула на потолок. Высокий купол Храма все так же зиял круглой дырой, пропуская солнечный свет на тотем их богини.

Только в этот раз я замечаю, что под фреской купола тянутся в шеренги стеллажи, на которых аккуратными рулонами, словно из фильмов, сложены стопками рукописи.

«Что ж. Пора».

Беру щенка на руки.

«Господи, как же мне страшно!» Сердце грохочет в груди, с силой ударяясь о ребра. Мне физически больно от этого ритма.

Волчок дрожит мелкой дрожью и мне даже слышится тонкий, испуганный скулеж. Как будто он и правда очень храбриться, но ему до чертиков страшно, как и мне.

Даю себе или нам двоим время, привыкнуть, примириться друг с другом, Тяну руку, медленно касаясь мохнатого бока. Велька замирает с этим моим прикосновением, и я уж думаю, что поспешила и не стоило его вот так, дополнительно трогать, когда мохнатая башка укладывается мне на плечо и мокрый нос тычется в мочку уха. Он протяжно и горько выдыхает.

— Походим с тобой ещё чуть — чуть, ладно? Потерпишь? Мне попривыкнуть надо, — виновато ему шепчу, пытаясь сглотнуть тугой комок внезапной обиды на весь мир, за себя и за него, пусть я все еще мало осознаю, что это в самом деле может быть человек. Ребенок. Брошенный, одинокий, предоставленный сам себе.

«Как ты, Маня».

Ну— у, у меня была мама, пусть и не долго. Она меня и правда любила, очень. А вот отец… а у него никого нет. Совсем.

Вновь похлопываю и медленно поглаживаю щенка по боку. Кого я на самом деле успокаиваю? Себя или его?

Задумчиво рассматриваю стены Храма, обходя его по кругу: насколько хватает глаз, они расписаны образами лунной богини. Светлые лики, озаренные внутренним свечением, и темные, будто подернутые дымкой — двуликость как она есть. На выступах стоят сосуды замысловатой формы, в них неведомые мне зелья довольно странного цвета, иногда кажется, что они внутри их клубиться то ли огонь, то ли злятся маленькие грозовые облака, запертые в пузатом стекле. Все, что им остается — играть тенями на образах. У дальней стены огромный камень с возвышающейся на нем чашей— купелью.

— Пойдем, поглазеем, чего там? — подхожу к чаше, заглядываю и тихо выдыхаю, когда вода, как живая ни с того ни с сего идет рябью, рассеивая наше с Велькой отражение.

— Ну его в баню, да? — хмыкаю, поспешно отшатываясь. — А то нам тут не только волколаков придумают, а еще какого водного духа.

Шершавый язык проходится по моей щеке, как будто в попытке успокоить, а я морщусь, вздыхая.

— Давай договоримся? Будем обниматься когда тебя в ребенка вернем? Вот даже можешь меня расцеловать, ладно, так уж и быть. Только мне очень и очень твоя помощь понадобиться, Велька. Я тебе признаюсь, — перехожу на еле слышный шепот, — мне до ужаса страшно. Тебе ведь тоже, да? Давай бояться вместе?

Подхожу к тому самому месту, где, очевидно, Сережа провел ритуал обращения.

Он его спас. Сохранил жизнь.

А что я? Смогу ли сотворить чудо?

Усаживаюсь по— турецки в тот самый круг, состоящий из остроносых ножей? Клинков? Не важно, в самом деле, выглядит все равно диковато. И я с истерическим смешком вспоминаю, что думала в первый день о всех этой деревне. Сектанты. Старообрядовцы. И вот, пожалуйста, не прошло и трех дней, а я уже сама участвую в каком-то ритуале!

По коже вновь проходиться липкий, холодный озноб, напоминая, что я вообще не принадлежу этому миру, все, что происходит какая— то дикость!

Щенок, будто бы чувствуя мой раздрай, неуверенно ерзает на руках, попискивая совершенно не по— волчьи. Опускаю взгляд, всматриваясь в звериный зрачок.

— Ты же там, да? — шепчу, проводя пальцем по надбровной дуге щенка. Кутаю его в вывернутый наизнанку сарафан, медленно раскачиваясь из стороны в сторону тихо напеваю:

Спи один глазок скорее,

Спи другой,

Пусть стучит— стучит сердечко

Под рукой.

Первый сон летит неслышно,

Баю— бай,

Засыпай, мой родной,

Засыпай.

Велимир замирает, спелёнатый ну точно малыш. В моих глазах собираются слёзы, и я часто смаргиваю, позволяя им сорваться вниз, теряясь в его мягкой шерстке на мордочке.

А когда заснут большие города,

И луне приснится добрый сон тогда.

Строго тётушка луна глядит на нас:

«Не забыли вы, друзья, который час?»

Протянув ладонь к одному из клинков, с силой давлю пальцем. Острое лезвие раскраивает подушечку, тонкий прокол наполняется кровью, сворачиваясь в рубиновую каплю. Как было велено, провожу ею сперва по— своему, а затем и по лбу волка. Кусаю губы, в надежде, что все получится, потому что… потому что я сама, как этот маленький одинокий волчок выгрызала себе путь к достойной жизни, пыжилась и пыталась сделать себя сама и ни одна живая душа не желала в этом помочь. Только утопить, придушить, прижать. И сейчас, отчаянно хочется, чтобы Вельке повезло больше, чем мне. Чтобы он знал, что он нужен, что его не бросят, что о нем позаботятся.

Мне кусочек одеяла и тебе.

Напеваю тихо, глотая слезы.

Мне кусочка будет мало и тебе.

Мы прижмёмся тесно— тесно, как всегда.

Два кусочка снова вместе: ты и я.