Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 32)

— Цел? — подхожу, не глядя на Марью, чтоб не сорваться. Протягиваю руку, как тогда, два года назад. Велька серьезно, коротко кивает. Не раздумывая, вкладывает свою ладонь, поднимаясь навстречу. — Пойдешь с Севой к нему в дом. Травницу тебе приведут. Выпьешь, что велено и поспи. Я зайду к вечеру, поговорим. — Мальчонка прячет глаза. Знает, что виноват.

— Спасибо, — как всегда немногословный. Маленький взрослый. Подбирает удобнее сарафан, которым его Марья кутала, бросает на нее короткий взгляд, тихо— тихо роняет — И вам.

Делает пару шагов. Ловлю за плечо.

— Где болит?

— Нет. Спать только хочу.

— Дойдешь сам?

— Дойду.

И вот хер знает, то ли проводить, то ли с Марьей остаться. В прострации ж явно сидит, девочка у меня. Вздыхаю. Очередной выбор без выбора. Оглядываю быстро Вельку, вслушиваясь в ощущения.

— Иди.

Оборачиваюсь к Марье. Сидит и не смотрит даже на меня. Вспоминаю, как отдернула руку, будто от прокаженного. Вздохнув, выдираю молча ритуальные ножи, отбросив небрежно в сторону, сажусь рядом. Тяну на себя, приобняв сгорбленные плечи. Оттолкнет? Воспротивится?

Что ж ты как неживая застыла, Машенька.

— Спасибо, Марья, — притянув к себе, касаюсь легонько губами светлого затылка. Пахнет не мной. Из груди невольно выползает глухой, недовольный рык. — Ты молодец. Спасла его.

“А меня спасешь?”

Поднимаю к щеке дрожащую ее ладонь. Прохладная и влажная, холодит кожу. Прикрыв глаза, прихватываю губами.

— Не люди мы, Машенька. Вот такие богами сделаны.

Молчит. Ну хоть не вырывается из рук— то. И ладошку не отобрала.

“А волчонка гладила недавно…”

— Останешься с нами? Насовсем.

“Со мной останешься?”

Глава 37

Пока Сережа разговаривает с волчонком меня знатно штормит. Казалось бы, вот сейчас можно и в спасительный обморок грохнуть, а вот… не грохается. Сижу столбом, как соседский тотем, даже пальцами пошевелить и то ни моральных, ни физических нет.

Велька… дивный, совершенно необычный ребёнок. что-то такое сквозит в его раненом взгляде, что-то… глубоко цепляющее нутро, выворачивающее наизнанку.

"Сережа говорил, что он сирота".

А что если… нет. Идея забрать его с собой гаснет не успев из искры превратиться в пламя. Они дети леса, с сильной привязкой к природе. Разве что самой переехать… Зябко веду плечами в просторной рубахе. Куда переехать? К нему? И что сказать? Забери меня и вот этого мальчика, я воспылала, внезапно, к нему материнскими чувствами?

Прислушиваюсь к себе. Кипят и булькают эмоции в кастрюльке варящихся мыслей.

Нельзя рубить с плеча и решения такие принимать, на эмоциях, тоже нельзя. Это судьбы, жизни, желания многих людей.

"Ты могла бы переехать в Могилёв— Кощеев. Какая разница, откуда в интернет вещать?"

Да. Это идея. Присмотреться к парнишке, не спешить с выводами. Вдруг он вообще не захочет иметь со мной ничего общего, а я уже чуть ли не на десять лет вперед планы распланировала, чуть ли не в институт устроила, в самом деле.

Да и вообще, ты себя слышишь, Маша?! Мальчика забрать? Волколака? Переехать?

Липкий, холодный пот окатывает тело.

"С ума сошла, не иначе".

Неожиданно для самой себя понимаю, что в Храме слишком холодно.

"Хочу уйти отсюда. Убежать. Подумать". Но там, за дверью, СТАЯ.

Нет, лучше уж здесь.

Вздрагиваю, неожиданно чувствуя на своих плечах тепло его рук.

"Как у него так получается?!"

Оголенные эмоции и те утихают, стоит ему лишь прикоснуться. Вот и почувствуй на себе всю суть этого дурацкого выражения: "Как за каменной стеной".

— Спасибо, Марья, ты молодец. Спасла его, — губы касаются тыльной стороны ладони, даря тепло и наполняя энергией. — Не люди мы, Машенька. Вот такие богами сделаны.

"Не люди… не люди".

Это уж и ежу понятно.

— Останешься с нами? Насовсем.

Вопрос бьёт по голове пыльным мешком цемента. Казалось бы, только же сама об этом думала, планировала всякое, но из его уст хочется услышать совершенно другое.

— Остаться?! — в голосе звучат первые писклявые нотки бабской истерики. Жуть как не люблю эти все драмы и всегда пренебрежительно хмыкала, когда Кто-то рассказывал о чем— то подобном. Но сейчас, сама превращаюсь в склочную телку, порода "обычная". Все, закончилась рассудительная и понимающая Машенька.

Разворачиваюсь в кольце его рук, стучу с силой кулаком в плечо. Один раз, другой. Третий. — Остаться бля?!

Эхо разносит матерный возглас множа его стократно.

— В качестве кого? Самки вожака? Самки, да? Ты же меня даже не любишь! Не знаешь меня! Я готовить не умею! — победно вываливаю аргумент против себя. — Терпеть ненавижу на кухне возиться. И вообще, — бью по нему уже не кулаками, а горящими болью ладошками. Так и внутри у меня болит, — я не гожусь для вот такой жизни! Огороды, хороводы, лапти эти ваши… конопляные. — Всхлипываю шумно. — Волки… я чуть от страха не умерла. Одна. Сама. Как всегда. А потом ещё и Сева… пришёл.

Руки безвольно виснут вдоль тела и пружина стресса во мне выстреливает горючими слезами.

Глава 38

Удар, второй третий…

Вот чего не ожидал, того не ожидал. Молча позволяю лупить по плечам без разбору, морщась от визгливых нот в голосе. Уже ясно, что дальше: выматывающая, выбешивающая женская истерика, с которой обычно хер знаешь, что делать вообще.

Умом я все понимаю, но колкие слова больно кусают нутро. Я ведь так долго не выпускал проклятое “останься здесь, Марья”. А теперь вот… не стоило и рот открывать, в самом деле. И без словесного подтверждения ясно, что здесь ей не место.

Городская девочка. Вспоминаю ее образ из клуба: дорого одетая, раскрашенная, вся такая… искусственная. Нетрезвая, с напускной веселостью, крутилась перед фронталкой своей, транслируя всю эту фальшь на сотни таких же ненастоящих девочек и еще пару тысяч дрочивших в этот момент на ее красивое личико мужиков… Куда ей сарафаны, лапти и лес без интернета. Лес, где ею и восхищаться вот так, как там никто не станет. У нас другие доблести в почете. И восторги иначе выражают. Ей за общим костром всегда подадут первой кусок. Лучший выберут. В случае опасности закроют собой. Любой, от Вельки до Олега. Не задумываясь даже. В любом из домов, как родную примут. Но ей ведь друга жизнь по вкусу, да?

Сто роз и на колени встать? Этого ты ждешь, Машенька? Так не про меня показуха эта. И если для тебя вот это любовь, то все ты верно говоришь, хоть и горько.

Набрав через рот воздух в глотку, задерживаю дыхание, как будто это могло бы потушить пожар внутри, но Марья подкидывает сухих поленьев, распаляя костер злости. И слезы ее только подливают масла в огонь. Не умею я утешать. Никогда не умел. Решить проблему — пожалуйста, а сопли растирать — увольте.

— Да, — звучит резко и грубо. Настолько хлестко, что Марья распахивает глаза, замерев, ошарашенно смотрит в лицо. Знаю, что видит там. Рябь желваков по скулам, плотно сжатые губы, злой, колючий взгляд. — Самкой вожака. Я не человек, Марья. И никогда не стану человеком. — Ловлю ее руку, не даю выдернуть, прикладываю к груди, крепко держу, не думая, что останутся синяки на запястье. — Звериного здесь больше, чем людского. И там, за порогом тоже. Плевать мне на готовку твою. Я могу сырое мясо жрать. Драть кусками прямо с туши, с кровью, — злая улыбка искажает лицо почти до звериного оскала, зрачок вытягивается, до узкого, волчьего, когда вижу, как на дне глаз ее поднимается ужас.

Да, девочка. Ты придумала себе все про доброго ласкового парня. Я не он. Я хищник. Пусть и в человечьей оболочке, но зверь. И тебе придется открыть глаза свои и посмотреть на меня на такого. И быть самкой, и скулить подо мной как сука в течку! Насытился я уже полумерами. Ломать себя, притворяясь кем-то другим не буду. Я такой. И если не люб тебе таким, то и говорить нам не о чем, Марья.

От горькой этой правды жжет внутри. Вижу же по глазам, мокрым от слез, что сказанное ей не по нутру. Рвет на части от желания наорать на нее и одновременно с этим слизывать слезы с дрожащих губ. Отстраняю ее от себя решительно и резко, поднимаюсь рывком, глядя на сидящую на полу фигурку.

— Все так, Марья, не люблю, — вздрагивает от этих слов, будто правда ждала другого, будто неприятно ей слышать от меня хлесткое это признание. Усмехнувшись, качаю головой. — Ни одно разумное существо не назовет эту нездоровую зависимость любовью.

“Не волен выбирать. Такой же раб обстоятельств, как и ты. Но моя карта бита, а у тебя прогноз более радужный”.

— И если б меня спросили, даром ничего этого мне не надо, — ни Юлю встречать, ни тебя. Лучше одному век, как Сева вон. Горя не знать. Одиноко, пусть. Так хоть душу не рвет на мелкой терке безразличия. — Но кто ж спросит.

Качаю головой, прочищая легкие воздухом. Все кругом ею пропахло. Сам я до костей в ее запахе. Щекочет гортань, туманит голову, отдается болью в груди. Тошно.

Смотрю, как сжавшись в комок, трясется, всхлипывая. Нечем мне тебя утешить, Машенька. Все, что я могу тебе предложить, сделает только хуже. Права ты во всем. Не для тебя эта жизнь. Волки, ритуалы, стая на хрупкие эти плечи. Зачем тебе? Ты ведь, как там говоришь… не любишь меня даже. Не знаешь меня. И не нужно, наверное.

— Одна у меня к тебе просьба, не приручай Вельку, ты уйдешь, а ему с этой дырой в грудине жить потом.

“Это мне не жить, а ему только что и останется выть с тоски”.