Алан Григорьев – Время испытаний (страница 14)
Розмари ахнула, всплеснув руками:
— Помнится, вы говорили, что не сдюжили воскресить Артура Пятого своими силами. И понадобилось-та, чтобы королева Медб подсобила. Неужто и сейчас?…
— Бр-р, нет! Спасибо, справились без неё, — поёжился Мартин.
А мастер Шон добавил:
— Вот уж кого не было и не надо!
— С момента кончины Его Величества прошло… — Каллахан на пару вздохов замешкался, считая в уме. — …полтора века. Срок, конечно, небольшой, но кое-чему мы научились. По правде говоря, Мартин был мёртв всего несколько мгновений, и наших сил вполне хватило, чтобы раздуть жизнь из последней искры и поддерживать её до тех пор, пока пламя не разгорится вновь. С королём было всё иначе.
— Так чё, в грядущей Зимней битве могут полезть и Лисандр, и фоморы. А могут и не полезть. Но если полезут, то нам крышка, так? — Джеримэйн обычно выбирал выражения при мастере Каллахане, но, только не сегодня. Похоже, рассказ его слишком впечатлил.
— Вроде того, — кивнул Мартин. Он грел ладони о свой кубок, но вина не пил. — А ещё непременно полезут всякие неприятные, но менее сильные существа. С ними вы и будете разбираться, пока мы сосредоточимся на главном.
— Так бы сразу и сказали-та! — Розмари принялась обмахиваться передником. — Наконец-та всё понятно.
— А то раньше было не понятно? — фыркнул Джеримэйн. — Уже сколько нам про эти Врата талдычат? А закрыть силёнок не хватает.
— Ну почему же не хватает? — улыбнулся Орсон. — Я сегодня, например, закрыл. Небольшие, конечно, но всё же…
— Ты?… — Джеримэйн округлил глаза. — Один? И никто не помогал?
— Я бы не решился идти спасать Келликейт, если бы не это. Мастер Каллахан ясно дал понять: я встречусь с ней не раньше, чем смогу закрыть свои первые Врата. В итоге так и вышло.
— Кстати, Орсон! — Мартин, подойдя, хлопнул его по плечу. — Меч-то верни!
— Так это твой? То-то с ним легче всё получается! А покажешь ещё раз, как ты тогда из кувырка сразу в атаку…
— Покажу. Завтра с утра — идёт?
Несмотря на ещё не зажившие раны, Мартину явно не терпелось вернуться в строй.
— Отдохнул бы ты ещё пару дней, Март… — вздохнул мастер Шон. — Разве я плохой инструктор?
— Нет, но… — Мартин задумался, подбирая слово.
— Что значит «но»?! Я тут работаю за него, и за себя… А он!
— Ну я же не рвусь вместо тебя учить детей дикой магии!
— Ещё бы ты рвался! То есть ты, конечно, неплох, но…
— Вот именно: «но», — Мартин рассмеялся. — Пускай каждый делает, что умеет. А отдыхать будем после Самайна. С тебя ещё сливочный эль, кстати, помнишь?
— Ну когда ещё Патрик разрешит тебе пить…
— С чего это я стану слушать младшего?
— С того, что твой младший — отличный лекарь. А ты — нет. «Пусть каждый делает, что умеет», — передразнил Шон. — И прежде, чем фехтовать, тоже, кстати, у него разрешения спросишь.
Мастер Каллахан наблюдал за их перепалкой, не вмешиваясь, и Элмерику показалось, что эльфа забавляют эти беседы.
А вот Джеримэйн, напротив, сидел мрачнее тучи.
— Ты слышал? — прошипел он в самое ухо барду. — «Учить детей»! Это мы дети, что ли?
— А ты вспомни, сколько им лет. Мы по сравнению с ними, считай, котята, — шепнул в ответ Элмерик.
— Кстати, Каллахан, открой уже секрет, — рыцарь Сентября, наконец-то закончив препираться с Мартином, повернулся к командиру. — Кто третий? Мартин и Келликейт — это понятно. Но ты говорил о трёх Соколах.
— Ах да, совсем забыл, — эльф поднялся во весь свой огромный рост и достал из сумки уже знакомую Элмерику книгу.
— Смотри! — Джерри снова пнул его под колено. — Это же…
— Вижу, я не слепой! Прекрати пинаться!
Каллахан положил книгу на стол и раскрыл страницы, как распахивают створки дверей:
— Хочу представить вам леди Эллифлор Санфорд, обладательницу истинного зрения, в недавнем прошлом боевую чародейку, а ныне — наставницу по иллюзиям и личинам.
В воздухе заклубился туман, из которого соткалась призрачная фигура. Леди-призрак сменила одежду и причёску: теперь её светлые волосы украшали ленты, бусины и золотые нити, сплетённые в мелкую кружевную сеть по старой эльфийской моде, а пышное платье цвета пыльной розы, расшитое мелким речным жемчугом, выгодно оттеняло молочную белизну кожи.
— Добрый вечер, друзья мои… — начала она заранее заготовленную речь, но закончить не успела.
На дальнем конце стола послышался сдавленный всхлип, а затем глухой стук — это мастер Флориан упал в обморок.
Добрые новости особенно нужны в те дни, когда вера в лучшее почти иссякла, а советы держаться вызывают лишь раздражение. Для впавших в уныние Соколят нынешний вечер стал просто подарком судьбы и вернул им надежду. И хотя Зимняя битва и Посвящение были ещё впереди, они больше не чувствовали обречённости, а горячий сидр добавлял уверенности в завтрашнем дне.
Соколята никак не могли наговориться и разбрелись по комнатам, когда до рассвета оставалось часа три. И теперь Элмерик тщетно пытался заснуть, сжимая в пальцах деревянное веретено, спрятанное под подушкой. Любой житель Холмогорья непременно посоветовал бы ему считать воображаемых овец, прыгающих через забор, но сегодня даже этот проверенный рецепт не помогал. Элмерик вспомнил семейную легенду. Его знаменитый прапрадед, скрипач Вилберри, частенько страдавший от бессонницы, говорил так: «Настоящий чаропевец перед сном вспоминает не глупый скот, а ноты самой сложной мелодии, какую только может себе вообразить. Если даже это не помогает — значит, нынешняя ночь не предназначена для сна, и до рассвета можно делать что угодно: сочинять музыку, творить чары, искать случайных любовных утех, пить эль и пускаться на поиски приключений, но только не спать».
В другие дни Элмерик с лёгкостью бы согласился с мудрым предком, но именно сегодня ему нужно было увидеть колдовской сон. Значит, пришло время повторить песни, которые мастер Каллахан задал вызубрить на завтра…
Запах спелой рябины был настолько сильным, что даже на языке чувствовалась горечь — похоже, он успел раздавить большую часть ягод, пока таскал их за пазухой. Перед мысленным взором вереницей проносились события последних дней. Он вертелся и комкал простыни, то укрываясь одеялом, то сбрасывая его, зарывался лицом в подушку, а то и вовсе прятал под неё голову, когда Орсон вдруг начинал храпеть. А может, дело было в колокольчиках, звеневших где то неподалёку — почти на грани слышимости…
— «Взываю к шести дочерям океана, что выткали нитью узор долгой жизни…», — шептал бард, шевеля губами.
Он запнулся, натужно вспоминая следующую строфу баллады, отводящей случайную смерть в бою, когда вдруг над ухом прозвучал знакомый до слёз мелодичный голос:
— «Пусть слава моя не падёт ради смерти, пусть смерть не придёт ко мне так же, как старость».
Элмерик вздрогнул, поднял голову и невольно зажмурился от яркого, слепящего солнца. Комната исчезла. Над головой раскинулось чистое синее небо, какое бывает только поздней весной, и сам он лежал в мягкой траве на крутом склоне холма. На нём была летняя одежда: простая рубашка и лёгкая туника из изумрудно зелёного льна. Штаны, подвёрнутые до колен, открывали босые ноги. В левой руке он не без удивления обнаружил веретено Розмари — всё в желтоватых потёках от рябинового сока.
Место было знакомым, хотя Элмерик точно знал, что ни разу не бывал здесь наяву. Уже трижды он видел эти бескрайние зелёные просторы и белые изгороди из мелового камня, которые поначалу спутал с видами родного Холмогорья. Только теперь он понял, что эти края никогда не принадлежали миру людей. Сиреневые цветы, которые Элмерик когда-то принял за обычные колокольчики, покачивались на ветру и издавали мелодичный звон. На стеблях и листьях блестели хрустальные капли росы (и это было странно: ведь солнце стояло почти в зените). Ветер перебирал травинки, и капли, соприкасаясь друг с другом, тоже тихонько позвякивали.
Элмерик коснулся одной из росинок. Та сорвалась в подставленную ладонь, ранив его неожиданно острым краем. Он отдёрнул руку, уронив кусочек хрусталя на землю. На кончике пальца выступила кровь.
Девичий силуэт появился прямо перед ним, и Элмерик рывком сел. Солнце светило девушке в спину, но если она хотела остаться неузнанной, ей не стоило петь — этот голос бард узнал бы из тысячи. У него вообще была отличная память на голоса…
Сердце сперва привычно забилось от радости, а потом больно сжалось: он не должен был радоваться встрече с Брендалин. С момента их нелёгкого расставания прошла неделя. Это много или мало? Мысли метались, как стая встревоженных птиц над полем. Но одно Элмерик понимал ясно: если они встретились — значит, всё это сон.
— К чему тебе наши песни? — усмехнулась Брендалин. — Они будут бесполезны и на пирах, и в бою. «Смерть не придёт ко мне так же, как старость» — неподходящее заклятие для того, чей век краток. Тебе всё равно не понять их смысла, человек.
— У меня есть имя. И тебе оно прекрасно известно, — процедил Элмерик.
— Что проку в именах? Они ничего не значат, — Брендалин подставила лицо ветру; царапины от когтей лианнан ши на её щеке выглядели совсем свежими.
Теперь бард разглядел, что наряд Брендалин изменился. Её широкое платье струилось до самой земли, цвета перетекали один в другой — от нежно сиреневого и лавандового к тёмно-фиолетовому. Похоже, оно было сделано не из ткани, а из цветочных лепестков. Догадку подтвердил и лёгкий сладковатый аромат, исходивший от девушки. Прежде бард сказал бы, что Брендалин пахнет фиалками, но теперь сложно было выделить какой-то один аромат из десятка других. Элмерик с грустью подумал, что видел лишь одну из многих граней её натуры, не желая замечать все прочие. Но что поделаешь, если сердце не умеет очаровываться и разочаровываться по желанию?