Алан Григорьев – Время испытаний (страница 16)
— Даже если потеряю веретено?
— А ты не теряй, — рыцарь Сентября усмехнулся и, обернувшись чёрной птицей, взмыл ввысь. Вскоре его силуэт пропал в плотных облаках.
А спустя мгновение Элмерик очнулся в собственной постели. О ночных приключениях напоминали веретено, которое он всё ещё сжимал в руке, и саднящая ранка от хрустальной росы на пальце.
Солнце заливало комнату светом, непривычно ярким для коротких предзимних дней, в его лучах танцевали пылинки. Рассвет остался далеко позади, время шло к полудню, а это значило, что Элмерик опять проспал.
Бард вскочил, поспешно отбрасывая одеяло, запутался в рукавах рубашки, не сразу попал ногой в сапог, пятернёй пригладил встрёпанные кудри и скатился вниз по скрипучей лестнице, заранее предвкушая заслуженный нагоняй от наставника.
Внизу, к его удивлению, не оказалось ни души. Мельница казалась пустой. Ни голосов, ни шагов, ни звона посуды — ничего.
На кухне окна запотели от густого пара. В печи весело потрескивал огонь, в горшках бурлили жаркое и суп, а под столом подходило тесто для пирогов, заботливо укутанное полотенцем. На самом краю стола лежала раскрытая книга. Бард пробежался взглядом по строкам:
«Тем, кто будет с тобой, подари Слёзы Бригиты, сам же возьми в правую руку Дыхание Дракона для ясности рассудка, а в левую — длинный стебель плюща, что свяжет вас воедино», — прочёл он и призадумался.
Быть может, Розмари изучала защитные ритуалы, не отрываясь от готовки? Но кто разрешил ей принести книгу на кухню?
Элмерик ещё немного подождал, в надежде, что Розмари спустилась в погреб за соленьями и вскоре вернётся, но терпение закончилось прежде, чем хоть кто-нибудь появился.
Он продолжил поиски в библиотеке, но там, увы, тоже никого не оказалось. Лишь на стуле висела потёртая и порванная в нескольких местах куртка Джеримэйна: как будто он только что был здесь и всего мгновение назад вышел. Элмерик распахнул окно и выглянул во двор — тоже пустынный. Бард повертел головой, вдохнул почти весенний запах мокрой земли и захлопнул створки, морщась от досады. Куда же все подевались?
Стучаться в личные комнаты наставников он не решился. Оставалось лишь спуститься вниз и обойти мельницу по кругу.
Элмерик уговаривал себя, что, если и во дворе никого не окажется, это всё равно не повод бить тревогу. В конце концов, есть ещё подвал, а в подвале — хранилище. А ещё — Чёрный лес, в который можно отправиться… за дровами. Или нет, ввосьмером за дровами глупо. Ладно, значит, не за дровами. Мало ли зачем можно отправиться в лес? Вон когда искали Келликейт, все разбрелись кто куда.
Он побродил по двору, проверил конюшню — все лошади были на месте; на всякий случай заглянул в сарай и курятник, сам не понял зачем пересчитал кур. Потом вернулся в дом, спустился, наконец, в подвал, побродил там среди бочек и бутылей, провёл пальцем по полкам, оставляя в пыли витиеватые вензеля. Постоял возле незримой для обычного человека печати, запиравшей ход в хранилище (та выглядела нетронутой, но мало ли). Снова зашёл во все комнаты, кроме безнадёжно запертых, на этот раз даже постучавшись к наставникам. Ответа не было. Элмерик ещё пытался храбриться, но поджилки уже тряслись. Мысль, что пока он спал, тут случилось что-то ужасное, не давала ему покоя.
— Наверное, все в деревне. Встречают этого гостя… как его… Риган? Реаган? — произнёс он вслух, уже сам не веря в это.
Надев куртку и тёплый плащ, закрепил на плече застёжку, сунул за пояс флейту, взял арфу в чехле, подумав, положил за пазуху веретено и вышел из дома.
Дорогу, ведущую к Чернолесью, развезло. Сапоги утопали в жидкой грязи, остатках почерневшего талого снега и лошадином навозе. На тракте виднелось множество следов ног, копыт или тележных колёс, но следопыт из Элмерика был никудышный, да и откуда бы? Он родился и вырос в городе, а странствовать предпочитал по большим дорогам и людным селениям — там больше платили.
— Далеко ли собрался маленький чаропевец? — окликнул его знакомый голос.
Ещё не обернувшись, Элмерик знал, кого увидит.
— Ллиун? Почему ты здесь? Я думал, ты спишь. Зима на носу всё-таки.
— Чаропевец потерялся, — лианнан ши, поравнявшись, зашагала рядом.
Прочие запахи тут же стали не слышны за ароматом спелых яблок. Наверное, именно так пахло лето.
— Вовсе я не терялся. Это остальные куда-то подевались.
— Может, надо лучше искать? — Ллиун с улыбкой склонила голову набок, отчего вид её стал озорным.
— Кстати, а ты никого не встречала? — Элмерик подозрительно прищурился: говорили, что младшие ши любят дурить людям голову, но на вопросы отвечают, если спросить прямо.
— Кого именно? — яблоневая дева выбежала перед ним и пошла спиной вперёд. Её ничуть не заботило, что она совсем не видит дороги.
— Ну, чародеев с мельницы.
— Ллиун спрашивает не просто так, — дева вдруг резко остановилась и коснулась его груди ладонью. — Кого ищет маленький чаропевец? Кого хочет увидеть? Не всех же разом? Каждый из них занимает какое-то место в душе маленького чаропевца, но это не равные части.
— Не стану спорить. Но какое отношение это имеет к тому, что все исчезли?
— Чаропевец грустит. Он жалеет себя, да? Никого больше не хочет пускать в своё сердце?
— Что за глупости ты несёшь?! — вспылил Элмерик.
— Если он не хочет слушать лианнан ши, может, он послушает себя? Откуда взялась эта ярость? Помнится, раньше её не было. Это из за горя?
— Мы не настолько хорошо знакомы, чтобы ты могла судить, — буркнул бард. — Может, я всегда таким был.
Ллиун покачала головой. Порыв ветра отбросил назад её светлые волосы, явив взгляду острые, как у всех эльфов, уши, украшенные серьгами в форме серебристых яблоневых листьев. Руку она не отняла, и от её прикосновения Элмерик чувствовал, как в груди зарождается приятное тепло.
— Спрашивать нужно себя. Лучшего ответа никто не даст.
Они стояли друг напротив друга, и бард не мог отвести взгляд от её зелёных глаз — слишком проницательных. Ллиун словно поймала его в крепкие сети и удерживала, не давая ни отойти, ни приблизиться. Элмерик откуда-то знал, что она не причинит ему вреда и отпустит, если он попросит, но не спешил освободиться, прислушиваясь к странным ощущениям. Тепло, зародившееся в груди, разливалось по всему телу, заставляло дышать чаще, окрашивало румянцем щёки, порождая огонь страсти и стыдливое смущение, а вдобавок — желание жить. Элмерик понял, как именно лианнан ши заманивают своих жертв и почему люди идут следом не ропща, с улыбкой на устах, а даже когда умирают, то не чувствуют страха и боли. Только радость.
— Ллиун не смогла полностью исцелить тело. И душу тоже не сможет, — вздохнула лианнан ши. — Но подарить временное облегчение Ллиун способна. Дальше маленький чаропевец должен будет помочь себе сам.
— Но как? Я не понимаю…
— Нет снадобья, способного мгновенно склеить разбитое сердце, вернуть утраченное доверие или сделать так, чтобы беды не случалось вовсе. Но время течёт, и вода точит камень: песчинка за песчинкой. Прошлое уже случилось — этого не изменишь. Однажды оно превратится просто в память, потому что ничто не вечно под луной. Ни горе, ни счастье, ни лето…
— Ни горе, ни счастье, ни лето, — повторил бард, словно пробуя каждое слово на вкус. — Зачем ты всё это мне рассказываешь?
— Мы умеем быть благодарными, — лианнан ши показала зажившее запястье. Новая кожа казалась светлой, почти прозрачной. Интересно, а что бежит в жилах у яблоневых дев: кровь или древесный сок? — Ллиун избавилась от своих оков и хочет, чтобы маленький чаропевец избавился от своих.
— Вряд ли это будет так просто, — не без зависти вздохнул бард. — Они весьма прочны.
— Признать, что они есть — уже немало. Многие живут, не понимая, что их сердце находится в плену заблуждений.
— Будь моя воля, я бы его вырвал и выбросил, — Элмерик горько рассмеялся. — Одни беды от этих чувств! Но я выдержу. А если нет, то…
— Я хочу услышать музыку маленького чаропевца, — перебила Ллиун. — Сейчас.
— Э-э-э… но я не взял с собой инструмент.
— Правда? — лианнан ши опустила глаза, и Элмерик увидел у себя под ногами чехол с арфой.
Он сбросил свой плащ, сел на него и жестом предложил Ллиун присоединиться. Теперь они сидели, соприкасаясь спинами, и лианнан ши склонила белокурую голову на плечо барда.
Элмерик коснулся пальцами струн. Сперва арфа пела тихо, будто нехотя пробуждаясь ото сна, но постепенно мелодия набирала силу. Вскоре бард так увлёкся, что совсем позабыл о Ллиун. Он играл для себя, пытаясь выплеснуть с музыкой все чувства последних дней: безумную радость и горькое отчаяние, затаённую боль и глупую надежду, страх одиночества и боязнь снова обжечься, подлетев к пламени слишком близко.
Мир засыпал, рассыпался и умирал, встречая неизбежную зиму. Небо затянуло тучами, снова пошёл снег. Он таял у Элмерика на руках и стекал по щекам прозрачными слезами, заметал дорогу, покрывая белой изморозью сухие травинки и опавшие листья. Природа застывала, на глазах погружаясь в поразительно красивый ледяной сон. Но никакой холод не может длиться вечно. Колесо обязательно повернётся вновь. После самой тёмной йольской ночи дни начнут расти, а ночи пойдут на убыль… всё это будет позже. А пока, замерев перед входом на тёмную половину года, барду нужно было прислушаться к себе, чтобы понять самое важное: в эти тяжёлые зимние времена тепло души особенно необходимо.